Дотянуться до моря
Шрифт:
В окошко я видел, как Дарья вышла из синего «Фокуса», через открытое окно послала водителю воздушный поцелуй, потом прощально помахала рукой. «Интересно, а как же она назад?» — подумал я, но раздался звонок, и я пошел открывать. Стоящая в проеме калитки в сереньком легком плащике до колен, двумя руками держась за ручку небольшой розовой лаковой сумочки, в розовых же кроссовках она напоминала сейчас Мэри Поппинс, откуда ни возьмись появившуюся на пороге дома Бэнксов на Вишневой улице.
— Здрасьте, дядя Арсений! — на сей раз не в трубку, а воочию пискнула Дарья. — Вот я… приехала.
«Зашибись!» — подумал я, но вслух быть столь раскованным не решился.
— Ну, проходи, раз приехала, — мрачно ответил я, делая шаг в сторону и жестом приглашая гостью войти.
Дарья осторожно,
— А у вас тут ничего, мне нравится! — воскликнула она, оглядываясь по сторонам. — Не хоромы, но премиленько!
— В тесноте, да не в обиде, — в ответ на неприкрытый намек на скромность моего загородного жилища буркнул я, принимая у гостьи плащ. — Чаю с дороги?
— Нет, — помотала головой Дарья, — спасибо.
— Тогда?.. — неопределенно спросил я, усаживаясь в свое любимое кресло. — О чем юная леди хотела со мной иметь беседу?
Жестом я предложил гостье занять место на стуле напротив, но Дарья мое приглашение проигнорировала, сделала несколько шагов в направлении двери, ведущей в спальню, и встала у косяка, прижавшись спиной к стене, подложив под низ спины руки и согнув в колене одну ногу. Я вспомнил: тогда, в Турции, Дарья стояла у стены точно в такой же позе, разве что вместо гавайской блузки и шорт на ней сейчас было гороховое платьице с рукавами-буф по локоть.
— Да, я… хотела поговорить…, - начала, глядя в пол, Дарья, но было видно, что внятного ответа на вопрос у нее нет. — Вы ведь сегодня с мамой встречались, верно?
— Да, — ответил я. — Встречались. И что?
— Мама приехала домой в совершенно… страшном состоянии, — медленно, словно подбирая каждое слово, начала рассказывать Дарья. — Я никогда ее такой не видела. Абсолютно пьяная, расхристанная какая-то, блузка вся из юбки, застегнута наперекосяк. Софа после кладбища ждала маму у нас, вышла в прихожую, спросила что-то типа: «Боже, Ива, откуда ты такая?», мать в ответ с ходу послала ее на три буквы. Софа разрыдалась, вылила на меня ушат всяких гадостей и ушла. А мать забилась в ванную и не открывает. Но я знаю, как спицей отпереть снаружи замок, открыла, вошла. Она в одежде сидит в ванной, сверху льется ледяная вода, у нее зуб на зуб не попадает — полный «С легким паром». Ну, я включила горячую, стала ее раздевать, расспрашивать, а она молчит. Я сначала думала, это ее на смерть отца так пробило, но, думаю, вряд ли, у них давно уже все было… никак. Может думаю, она после морга такая, спросила, а она как расхохочется! Говорит: «Морг — х…йня, там весело!», и все про какие-то шесть килограмм шашлыка вспоминает. А потом начала реветь, и я из нее вытянула, что она с вами встречалась и что-то вам наговорила. Я спрашиваю: «Что?», но она только повторяет: «Это конец, это конец», только не «конец», а… ну, вы понимаете. Потом она немного отошла, я ее душем поливаю, а она сидит в ванной голая, колени обхватила, в дырку, куда вода убегает, уставилась и говорит: «Все, Дашка, жизнь кончилась. Я сама его своими руками оттолкнула. Всю жизнь отталкивала, дура, судьбу испытывала, не понимала, что делаю, надеялась на что-то. А тут — не хотела, а сама крест поставила. Он не вернется, после такого не возвращаются. Один в натуре помер, для другого я при жизни умерла. Иди, Дашка, в аптеку, и без цианистого калия не возвращайся». Я подумала — классная шутка, только вряд ли мать способна была шутить в таком состоянии. Я спросила ее, что она вам наговорила, но она только икнула: «Не помню», и ее вырвало. Я ее вымыла, еле дотащила до кровати. Думаю, до утра она в безопасности, но вот что будет, когда она придет в себя, не представляю. Я ее заперла и поехала к вам. Вот. Такая история.
Я слушал эту историю, безучастно глядя мимо рассказчицы на пейзаж за окном. Да, грустно, очень грустно, я бы сказал. Но… Сейчас, когда, как никогда более, можно было бы ожидать, что
— Ну, и чего же юная леди в контексте рассказанного предполагает из-под меня хотеть?
Растерянность мелькнула в Дарьином взгляде. Дальнейшее развитие разговора явно требовало плана действий, которого у нее не было.
— Вам, что, ее не жалко? — вместо ответа спросила она.
Я подумал, что только человек, знавший всю историю наших с Ивой отношений, всю до нюансов, мелочей, деталей имел бы моральное право задавать мне такой вопрос. Перед моим мысленным взором, как полустанки в окне двигающегося с фантасмагорической скоростью поезда, промелькнули вехи нашей с Ивой истории: Ива в розовых шальварах — наша первая встреча. «Поцелуйчик» в полоску голой кожи над поясом джинсов в их супружеской квартире на Шокальского — наш первый секс. Наша первая ночь вместе, сумасшедшая «кровавая» ночь в каюте корабля на Речном вокзале. Последняя встреча нашего «первого захода» на съемной квартире. Случайная встреча в «Арбат-Престиже». Ивино: «Вот только с чего ты взял, что дальше я лягу с тобой в постель?», маленькое несчастное черное существо по имени Джой вместо нее. Реконкиста. Страстная и странная ночь в Турции в минувшие выходные. Ее: «Я е…анутая, Сень?» И: «По крайней мере, пока ты женат, а я замужем. Или, клянусь дочерью, эта встреча станет у нас последней». Мой вчерашний уход — не уход, бег! — из квартиры в Митино от раздевшейся уже Ивы. Сегодняшняя встреча в кафе — будто бы не с ней, Ивой, а с совершенно другой, неизвестной мне женщиной, с которой, знай я раньше, что она ТАКАЯ, никогда бы и ни при каких обстоятельствах. Всего этого Дарья, разумеется, не знала, или знала, может быть, три, пять процентов от этого. Какое же она имеет право задавать мне такой вопрос?
— Нет, — коротко и жестко ответил я, подняв на нее глаза.
Пару секунд Дарья сопротивлялась моему взгляду, потом отвела глаза.
— Что же она вам такое сказала? — пробормотала она.
— Не имеет значения, — нахмурился я. — Уже не имеет. И, кстати — вас, мисс, это в любом случае не касается.
Пожалуй, лучше мне было этого не говорить. Дарья вскинула голову, выдернула из-за спины руки, и оттопыренным указательным пальцем категорически отрицательно помахала передо мной.
— А вот это нет! — воскликнула она. — Это вы, дядя Арсений, не правы! Как раз меня-то это все и касается! Очень касается! И всегда касалось. Я вас с мамой с самого начала помню! Как вы меня с ней на своей машине на дачу возили. И как вы с ней тра… любовью занимались у Софы на квартире.
— Да, ты уже это говорила, — кивнул я.
— Я говорила? — осекшись, округлила глаза Дарья. — Вам? Когда?!
— Недавно, в Турции, — уточнил я. — В ночь с субботы на воскресенье.
При упоминании о турецком инциденте Дарьино лицо вспыхнуло, пошло румянцем, она снова отвела глаза.
— Надо же, не помню, — пробормотала она. — Но, согласитесь, дядя Арсений, важно ведь то, что маленькая девочка помнит свою маму с вами почти так же долго, как и со своим отцом, а не то, что как-то раз в неадеквате она уже пыталась говорить с вами об этом?
Я поймал себя на том, что в Дарьиных умопостроениях явно проглядывается логика Аббаса, и мне сразу захотелось как можно быстрее закончить этот разговор.
— Пожалуй, — пожал я плечами. — Но, думаю, важнее то, что ты собираешься сейчас сказать.
Дарья озадаченно посмотрела на меня, процесс собирания с мыслями отразился на ее лбу рядком смешных морщинок.
— Я хочу сказать, — набрала воздуху в легкие Дарья, — что после стольких лет вашего с мамой… знакомства вы собираетесь сейчас, после смерти отца, ее в таком состоянии бросить, это… это…
Не находя нужного слова, она снова подняла на меня свои — такие мамины — глаза. «Подло? Мерзко? Низко? Гнусно?», — мысленно подбирал я окончание ее мысли, все больше очерствляясь душой.