Дот
Шрифт:
Одну лошадь навьючили едой, вторую — пулеметом и патронами; третей выпало идти налегке, — не считать же грузом свернутые попоны (чтобы было на чем спать). На эту лошадку был и особый вид: если кто устанет или повредится в пути — извольте прокатиться.
В тылу дома (теперь уже пожарища) была пешеходная тропа. Ее генеральное направление не устраивало Тимофея, но ротмистр обнадежил: «Там через несколько сотен метров есть развилка…» — «Проводишь?» — «Отчего же…» Ротмистр пошел без оружия, и хотя всю дорогу молчал, его молчание было легким и шел он легко. Вот, думал Тимофей, я его опасался — а он доверился мне. Конечно, в душу не заглянешь…
Где-то через час Саня Медведев захромал: английские десантные ботинки с высокой шнуровкой, на которые он польстился, оказались не по ноге. Он сразу это знал. Еще когда примерил, когда прошелся в них для пробы. Сразу знал: никакие портянки не спасут. Но эта изумительная желтая кожа! эта изысканная форма!.. Ничего подобного в своей жизни Саня не видел, и даже не предполагал, что вот такое бывает. Эти ботинки он приметил сразу, и уже не глядел на обувку остальных убитых поляков. А следовало…
Губить ноги в походе — последнее дело. Саня сел на землю, расшнуровал и стянул ботинки. Какое облегчение! Аккуратно поставленные, ботинки терпеливо ждали своей судьбы. Саня смотрел на них бездумно — для удовольствия; почему-то вспомнил басню о лисе и винограде. Подошел Чапа, сел напротив. Сказал: «А я одразу побачив, що ты далеко в них не пройдеш…» — «Как ты думаешь, — сказал Саня, — их можно наладить?» — «Конешно… Но дело непростое…» — «Чем же непростое?» — «Бо треба так их роздать, щоб не загубить красу…»
На привале они пошли драть лыко. Как выяснилось, оба предпочитали иву, но на такой высоте ива не растет. С липой тоже было проблематично, а вот насчет осины сомнений не было. Они сориентировались по ландшафту, где должен быть смешанный лес, и через час вернулись на стоянку с материалом на две пары лаптей. Вторую пару плести не собирались; лыко взяли с запасом, чтобы потом — если будет нужда — не искать.
Это был отличный повод, чтобы задержаться на привале. Саня и Чапа плели — каждый по лаптю — не торопясь. Ведь что в лапте самое важное? — качество! Потом и они поспали. Земля совсем подсохла; когда они двинулись дальше, ветерок уже напоминал, что скоро завечереет.
Они не спешили. Ни в этот день, ни в следующий, ни в остальные. Дни-близнецы поднимались им навстречу, тропки были так похожи одна на другую, и горы так похожи, что иногда закрадывалось сомнение: а не угодили ли они в чертово коло? Но малословные селяне в хуторах подтверждали их направление. Враждебности красноармейцы не встретили ни разу, хотя настороженности никто не скрывал: все-таки пять вооруженных мужиков…
Долину они узнали не сразу.
После стольких дней теснины гор и лесов неожиданный простор словно разбудил их. Глазам вернулось зрение. Долина лежала далеко внизу, на юго-западе. Подкова реки; два холма, прочерченные по одному лекалу, вызывавшие ассоциацию с женской грудью; шоссе… Если бы не шоссе, может быть, они прошли бы мимо, но шоссе в этих местах было только одно.
— Вон на том холме наш дот, — сказал Тимофей.
Кряж обрывался круто. Столько раз они видели его с вершины холма, видели — не замечая, без интереса, потому что он был всего лишь частью пейзажа, причем частью необязательной, не имеющей отношения к их делу. Он и теперь не стал им ближе.
Тропа
Потом они шли через редкий кустарник. Трава была жесткой и редкой; суглинок, интересничая, пытался вытолкнуть гальку, намекая, что некогда знавал иные времена. Горчил слабый запах пересохшей на солнце коры.
Они вышли к броду, но остались в кустах, затаились. Мало ли что. В доте немцы вполне могли организовать пост, хотя бы на первое время, пока дот не разоружат. Пройти мимо было может быть и благоразумно, но невозможно. Во-первых, сентиментальное чувство. Ведь красноармейцев выдернули из дота насильно, как морковки из грядки, а хотелось отделиться без боли и с теплом в душе. Во-вторых, раз уж представился случай, дот нужно было взорвать. Зачем? Объяснить это непросто, но они знали, что так будет правильно. В-третьих, перед уходом они могли запастись провиантом, который в дороге (а им предстояла очень долгая дорога) никогда не лишний.
Тимофей послал Ромку: «Погляди — что да как. Но без риску!» — «Вот только этого недоставало — рисковать!..» — возмутился Страшных, стягивая сапоги. «Ты зайди через таемный хiд, — подсказал Чапа. — Як я остатний раз рыбалыв, то не зачыныв люка…» — «А про ихний орднунг тебе доводилось слышать?..»
Ромка (вот свойство, которое всегда изумляло в нем Тимофея) выдохнул — и словно утратил материальность, вес и плотность. Тенью проплыл через кусты, скользнул в воду, вынырнул уже на том берегу — и исчез.
Его не было довольно долго; наконец он появился из приямка и дал знак рукой: давайте сюда. Они прошли бродом, ведя в поводу лошадей, которые на ходу, но без жадности, прихватывали розовой изнутри нижней губой теплую бурую воду. На берегу, рядом с люком, лошадей расседлали и пустили пастись; здесь трава была не в пример плотной и сочной. Ромку застали с лопатой: он засыпал кучки говна, которые появились рядом с приямком в мелких воронках от мин. «Сходи, глянь, — сказал он Чапе, и мотнул головой в сторону ямы, в которую они прежде складывали убитых немцев, — эти парни не из твоего ли села? А то ведь манера одна: где жрут — там и срут…» — «Они что — люк в кладовой не заперли?» — спросил Тимофей. — «Наверное — не заметили. К нему было столько привалено!.. Я чуть жилу не надорвал, пока сдвинул его вот настолько, чтобы протиснуться внутрь…» — «То я в куток всэ звалыв, колы прыбырався, — сказал Чапа. — Мешок з брикетами, та мешок iз сухарями. И з мукою… А покласты на мiсце вже не встыг…»
Дух в каземате был тяжелый. Чужой. Вот так, когда входишь в комнату, где давно лежит тяжело больной человек, или к старику, который почти не выходит из жилища и уже не замечает ни слоя пыли, ни хлама, который по-хозяйски разлегся где пришлось, — первым тебя встречает этот дух, вестник неспешной смерти. Нос — он проворней и опытней глаза. Глаз всегда на второй руке. Его дело — подтвердить, зафиксировать аргументы тому, что уже знаешь. Поэтому глаз не спешит. Да и куда спешить, в самом деле, если и так все понятно?..