Достоевский
Шрифт:
«Русский вестник» был пятым по счету изданием, которому летом 1865 года Достоевский предлагал напечатать свое сочинение. Катков был десятым по счету литератором, к которому Достоевский обратился персонально. Деньги из Москвы пришли в Висбаден через две недели и уже не застали Достоевского на месте (хотя Катков раздумывал не более трех дней): опасаясь высокомерного отказа, Ф. М. не мог и предположить, что редактор «Русского вестника» надолго станет для него единственной финансовой опорой и издаст «в кредит» четыре его великих романа. Но он не предполагал также, что опасные черты характера его издателя, никак не угрожая регулярности авансовых выплат, дадут себя знать иным образом: «самолюбивый, тщеславный и мстительный»
Вырвавшись благодаря Врангелю и Янышеву (висбаденский батюшка благородно поручился за должника в гостинице), Достоевский поехал в Копенгаген, по приглашению старого друга. «Приехал он ко мне 1-го октября, прожил у меня неделю, очень понравился моей жене и много возился с двумя моими детьми. Я нашел его похудевшим и постаревшим. Очень радостна была наша встреча; всплыли, конечно, воспоминания о Сибири, о “Казаковом саде”, о наших сердечных увлечениях... Много говорили и о покойнице Марии Дмитриевне... Невольно в откровенной дружеской беседе коснулись и его семейной жизни и странных, мне непонятных и по сию пору взаимных отношений супругов». Врангель не уточнял природу этих странностей, намекнул лишь, что с самого начала не предвидел счастья в этом браке, и всеми силами старался отрезвить Ф. М., видевшего Марию Дмитриевну лишь «в какомто лучезарном ореоле», от его «любовного психоза».
Точка зрения Достоевского на былую любовь неожиданно для Врангеля определилась иначе: «Будем всегда глубоко благодарны за те дни и часы счастья и ласки, которые дала нам любимая нами женщина. Не следует требовать от нее вечно жить и только думать о вас, это недостойный эгоизм, который надо уметь побороть». К тому же его в ту пору (осенью 1865-го) сжигал совсем не эгоизм, а простудный озноб и жар; донимали сильнейшие припадки падучей (четыре за полтора месяца сразу по приезде в Петербург). Семья брата пребывала «в полном расстройстве»; каждый шаг писателя стерегли ростовщики с вексельными претензиями. «Воля Ваша, — писал в ноябре 1865-го один из них, — если Вам не угодно будет заплатить сколько-нибудь... то Вы заставите меня вопреки желания моего действовать, как предоставляют законы...»
В эти ноябрьские дни Ф. М. часто бывал у Аполлинарии.
Она вынуждена была оставить Европу (в последнее время жила в Монпелье и в Цюрихе). Отец, попавший в опалу и уволенный с должности, почти разорился. Нужно было устраиваться в России, хоть сельской учительницей. Достоевский, «давно» предлагавший «Суслихе» руку и сердце, только «сердил», и она раздраженно писала об этом в дневнике.
В этом чаду он и работал — «не разгибая шеи». Наступала пора «Преступления и наказания».
Глава пятая
«ВЕЩЬ НЕБЫВАЛАЯ, ЭКСЦЕНТРИЧЕСКАЯ»
В середине декабря 1865 года Достоевский выслал в редакцию «Русского вестника» первую порцию «Преступления и наказания». «По расчету выходит, — объяснял он Врангелю, — что каждый месяц мне надо доставить в “Русский вестник” до 6-ти печатных листов. Это ужасно; но я бы доставил, если б была свобода духа. Роман есть дело поэтическое, требует для исполнения спокойствия духа и воображения. А меня мучат кредиторы, то есть грозят посадить в тюрьму. До сих пор не уладил с ними, и еще не знаю наверно — улажу ли? — хотя многие из них благоразумны и принимают предложение мое рассрочить им уплату на 5 лет; но с некоторыми не мог еще до сих пор сладить. Поймите, каково мое
Но он садился и писал, так как, получив в октябре от Каткова аванс, считал дело о напечатании романа решенным. В прошедшие два месяца Ф. М. не раз обращался в редакцию
«Русского вестника» с просьбой о материальной поддержке, но не получал ответа. Он не знал, когда будет напечатан роман и будет ли вообще напечатан в «Русском вестнике», и считал свое положение невыносимым. «Занятый моей работой, я уже не искал никакой другой, а так как я совсем не имею денег и никого теперь, у кого бы я мог занять, для поддержанья меня во время работы, то и впал теперь в совершенную нищету... Не имея ни малейших средств содержать себя, истощая добродушие моих знакомых беспрерывными займами, бегая по три дня за каким-нибудь рублем, я в то же время должен работать усиленно и страдаю нравственно: я люблю мою теперешнюю работу, я слишком много возложил надежд... на этот роман мой... а между прочим, беспрерывно отрываюсь от работы, теряю золотое время... Клянусь Вам, что я не преувеличиваю. Клянусь Вам, что ровно половину моего времени, а может и больше, я теряю в хлопотах в приискании денег...»
Кажется, Ф. М. не слишком преувеличивал степень своей «совершенной нищеты», потому что не только зачастил к ростовщикам, закладывая посуду, запонки, одежду, продавая книги, но и нарушал принцип — ни в коем случае не просить вперед у Каткова: «Неполитично... невозможно... нелепо... совсем не те отношения». «Есть такие отношения, многоуважаемый Иван Леонтьевич, — объяснял должник Достоевский о. Янышеву, извиняясь за пустое, то есть безденежное письмо, — которые почти невозможно нарушить, и потому я осудил себя на время ждать и терпеть».
Но теперь, после отсылки первой части романа, он имел право больше не ждать и не терпеть. «Прошу Вас выдать мне 1000 рублей вперед. 300 руб. я уже от Вас получил, таким образом, теперь я прошу прислать в дополнение к 1000 только 700. Из этих 700 450 прошу Вас прислать мне, а 250 доставить А. Ф. Базунову, которому я их задолжал».
И все же письмо Каткову, мстительности которого так опасался Достоевский, содержало несколько неосторожных мест. Ф. М. обращался к издателю «Русского вестника» как «литератор к литератору», уповая на понимание: «Вы сами занимались изящной литературой, Вы поймете». Катков-литератор, не так давно переводивший Шекспира, должен был чувствовать, насколько художественная работа зависит от спокойствия духа.
Достоевский, памятуя о «совсем не тех отношениях», пытался сохранить лицо, не усугубляя положения: «Сделайте одолжение, не думайте, чтоб я в чем-нибудь обвинял Вас, и не обидьтесь чем-нибудь из письма моего. Мне только тяжело было не получать ответа и оставаться в неведении». Несомненно, его опасения восходили к публичному конфликту («потасовке») между журналами, когда он, редактор «Времени», чувствовал себя на равных с редактором «Русского вестника». Теперь ситуация была явно не в пользу романиста, потерявшего свой журнал.
А «потасовка» имела место в 1861 году и касалась такой отвлеченности, как «Египетские ночи». Поводом послужило чтение на благотворительном вечере в Перми пушкинской импровизации, исполненное статской советницей Е. А. Толмачевой столь темпераментно, что в газете «Век», узнавшей о вечере из «Санкт-Петербургских ведомостей», она была названа Клеопатрой. В числе литераторов, пытавшихся защитить честь дамы, оказался и Достоевский, за что был немедленно пристыжен «Русским вестником» и представлен бульварным волокитой, «эманципатором с грязными руками» 68, мечущим бисер перед доступной женщиной. Тут-то и началась «потасовка»: в статье «Ответ “Русскому вестнику”» Достоевский высказался по сути и по форме полемики.