Досье на Шерлока Холмса
Шрифт:
Упрочившаяся дружба принесла обоим огромные преимущества, хотя Уотсон, несомненно, ценил ее больше, чем Холмс, который по своему характеру был лучше приспособлен к одиночеству, нежели Уотсон. В результате Уотсон начал выходить из своей депрессии и обрел прежнее хорошее настроение, так что Холмс даже высказался о его «лукавом юморе». Однако физически он еще не совсем оправился, и раненая нога продолжала беспокоить его на протяжении всего этого периода, особенно в холодные и сырые дни.
Когда Холмс бывал в хорошем настроении, он был интересным собеседником. Диапазон тем, которые он мог обсуждать, был весьма широк: например, мистерии,
Теперь Уотсон не томился от безделья. Во-первых, много времени у друзей отнимали расследования, заставляя путешествовать не только по Лондону, но и в разных частях страны, включая Суссекс, Хемпшир и даже отдаленный Дартмур. Один раз пришлось съездить во Францию. Кроме того, Холмс с Уотсоном вместе совершали прогулки, обедали в ресторанах и ездили в оперу.
К тому же Уотсон был занят записями дел, а также писал рассказы о некоторых расследованиях, намереваясь опубликовать их и таким образом прославить имя Холмса – правда, без особого успеха (до последней части этого периода). Этот аспект жизни Уотсона будет рассмотрен в следующей главе.
Наверно, все это отнимало у него много времени, так как на протяжении восьми лет ни разу не упоминается, что он читал свои медицинские книги или готовился вернуться к врачебной практике. Пожалуй, можно предположить, что на этом этапе Уотсон отказался от всякой мысли возобновить прерванную карьеру доктора. Судя по всему, его вполне удовлетворяло совместное проживание с Холмсом в холостяцкой квартире, военная пенсия и роль компаньона, ассистента и биографа Холмса. Время, свободное от общения с Холмсом, он проводил либо в своем клубе, играя на бильярде с человеком по фамилии Сэрстон, либо делал ставки на лошадей. Впоследствии он признался, что тратил на последнее занятие половину своей пенсии. Только в сентябре 1888 года, к концу этого восьмилетнего периода, произошла встреча, которая радикально изменила его взгляды и оживила прежние амбиции.
Однако эта дружба была благом не только для Уотсона. Холмс тоже от нее выиграл. Уотсон был преданным спутником, с готовностью сопровождавшим его даже в самых опасных расследованиях. К тому же он на всякий случай всегда имел при себе оружие – по крайней мере, так было в трех расследованиях («Пестрая лента», «Собака Баскервилей» и «Медные буки»). В последнем из этих дел Уотсон воспользовался пистолетом, чтобы спасти жизнь Джефро Рукасла, когда на того напала его собственная сторожевая собака.
Пригодились и познания Уотсона в медицине. В «Постоянном пациенте» он смог установить время смерти Блессингтона по степени трупного окоченения. В «Случае с переводчиком» он спас жизнь мистера Мэласа, отравившегося угарным газом, немедленно применив нашатырь и бренди. В 1887 году он оказал медицинскую помощь самому Холмсу, как мы увидим позже в этой главе.
При случае Уотсон и непосредственно участвовал в расследовании: Холмсу пригодилась еще одна пара глаз и ушей. Так, он помог Холмсу найти на вересковой пустоши следы Серебряного. В «Собаке Баскервилей» он фактически сам вел расследование, посылая отчеты Холмсу. Уотсон сообщал ему обо всем, что видел и слышал.
Кроме того, Уотсон был превосходным слушателем, которому Холмс мог излагать факты дела, тем самым проясняя их для себя. Холмс выражает такую необходимость в «Серебряном»: «…Я вам изложу их [факты], – говорит он Уотсону. – Ведь лучший способ добраться до сути дела –
Постепенно уверенность Уотсона росла, и он начал высказывать собственные идеи. Например, в «Случае с переводчиком» он предполагает, что молодая гречанка лишь случайно узнала о прибытии ее брата в Англию. Холмс восклицает по поводу этой теории: «Превосходно, Уотсон… мне кажется, говорю вам это искренне, что вы недалеки от истины». Именно Уотсон высказал мысль, что в альманахе может содержаться ключ к закодированному письму в «Долине страха».
Однако главная роль Уотсона заключалась в том, что он был восторженным слушателем. Холмс был чувствителен к лести. В «Рейгетских сквайрах» полковник Хэйтер делает ему комплимент, предположив, что расследование слишком незначительное, чтобы заинтересовать человека с такой репутацией, и хотя Холмс возражает, его улыбка, как заметил Уотсон, показала, что он доволен. Для «эго» Холмса было лестно всегда иметь под рукой Уотсона, постоянно выражавшего удивление и восхищение по поводу его блестящего мастерства и несравненного интеллекта. Однако в то время, как Уотсон был, по общему признанию, не столь умен, как Холмс, он отнюдь не был глуп. А поскольку Уотсон был добрым человеком, то можно заподозрить, что порой он намеренно преувеличивал свое недоумение. Вероятно, он хотел доставить Холмсу удовольствие, дав возможность объяснить, как он пришел к своим выводам.
На их упрочившуюся близость указывает и то, что Холмс признался в своем пристрастии к наркотикам. Уотсон не указывает, когда и как он узнал о привычке Холмса вводить себе семипроцентный раствор кокаина. Впервые об этом упоминается в рассказе «Желтое лицо», который некоторые комментаторы относят к 1885 или 1886 году. Однако осведомленность Уотсона о зависимости Холмса наводит на мысль, что правильная дата – 1882 год. Вряд ли Холмс мог держать в тайне от Уотсона свою зависимость в течение четырех-пяти лет. Уотсон был доктором, и, как мы видели, уже заподозрил эти симптомы у своего соседа в первые же недели после того, как они поселились вместе на Бейкер-стрит. В последующие годы он пытался отучить Холмса от этой привычки.
Холмс также стал более открыто проявлять при Уотсоне меланхоличное настроение, которое временами охватывало его. В «Медных буках» Холмс замечает: «Я уверен, Уотсон, – и уверенность эта проистекает из опыта, – что в самых отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской местности». Он был в еще более торжественном и философском расположении духа в конце расследования дела о «Картонной коробке». «Что же это значит, Уотсон? – спрашивает он. – Каков смысл этого круга несчастий, насилия и ужаса? Должен же быть какой-то смысл, иначе получается, что нашим миром управляет случай, а это немыслимо. Так каков же смысл? Вот он, вечный вопрос, на который человеческий разум до сих пор не может дать ответа».
Наверно, для Холмса было большим облегчением, что у него появился близкий друг – возможно, впервые в жизни, – которому он мог доверить подобные мысли.
Однако не все было так мрачно. Друзья часто смеялись, и образ Холмса как интеллектуала, глубоко погруженного в свои размышления, верен лишь отчасти. На протяжении всего повествования Уотсона часто упоминается о том, что Холмс улыбается или смеется – от «мимолетной усмешки» до «приступов истерического смеха», к которому присоединялся Уотсон.