Досадийский эксперимент

Герберт Фрэнк

– Что сподвигло Высшего магистра прославленных Бегущих обрушить свод цивилизации?

Макки говорил буднично, без пафоса – так говорят между собой равные по рангу.

Аричу было трудно сразу свыкнуться со статусом клиента. Макки отчетливо понимал, о чем сейчас думает говачин. Он должен был принять его как говачина. Но Макки не был говачином, и все же его приняли в ряды говачинских легумов… И если он видел этот самый сокровенный ритуал…

Арич наконец заговорил:

– Где вы видели этот ритуал?

– Я видел его у

говачинов, которые приютили меня на Тандалуре.

– У Сухих Голов?

– Да.

– Они знали, что вы все видели?

– Они сами пригласили меня присутствовать.

– Как вам удалось сбросить кожу?

– Они расцарапали меня до крови и сохранили соскоб.

Арич ненадолго задумался. Сухие Головы играли в свою собственную тайную игру в говачинской политике, и теперь тайна перестала быть тайной. С этим придется считаться. Чего они хотели этим добиться?

– На вас нет никаких татуировок.

– Я не подавал формального прошения о членстве в филуме Сухих Голов.

– Почему?

– Потому что я принес присягу Бюро Саботажа.

– Сухие Головы это знали?

– Мало того, они это одобрили.

– Но что побудило их к этому?

Макки улыбнулся.

Арич посмотрел на занавешенный альков в дальнем конце святилища, потом снова взглянул на Макки. Ищет сходства с Лягушачьим Богом?

– За этим есть нечто большее.

Макки пожал плечами. Арич принялся рассуждать вслух:

– Сухие Головы поддержали Клодика в его преступлении, когда вы…

– Не в преступлении.

– Принимаю эту поправку. Вы добились свободы для Клодика. И после вашей победы Сухие Головы пригласили вас присутствовать на ритуале очищения.

– Говачин в Бюро Саботажа не может исполнять две присяги сразу.

– Но легум служит только Закону!

– Бюро Саботажа и говачинский Закон не противоречат друг другу.

– И Сухие Головы хотят заставить нас в это поверить.

– В это верят многие говачины.

– Но процесс Клодика не был настоящим испытанием.

До Макки вдруг дошло: Арич сожалеет о чем-то большем, нежели о проигрыше. Он готов рискнуть любыми деньгами, лишь бы сохранить надежду. Надо направить разговор в иное русло.

– Я ваш легум.

Арич ответил с явным смирением:

– Да, это так.

– Ваш легум хочет знать о проблеме, возникшей на Досади.

– Никакая вещь не является проблемой до тех пор, пока не вызывает достаточной озабоченности. – Арич бросил взгляд на ящик, лежавший на коленях Макки. – Мы имеем дело с разными ценностями, с изменениями ценностей.

Макки не поверил, что говачин оправдывается, но слова Арича заставили его призадуматься. Говачины самым непостижимым образом умели сочетать уважение и неуважение к Закону и к действиям любого правительства. В основе всего лежали их неизменные ритуалы, но все остальное было текучим и зыбким, как волны моря, в котором они зародились. Целью ритуалов было сохранение этой текучести.

Любой коммуникационный обмен с говачинами был лишен сколько-нибудь надежной опоры. Они каждый раз вели себя по-другому, и в этой изменчивости было что-то религиозное. Такова была их природа. Любое основание временно и преходяще. Закон создан для того, чтобы меняться. Таков был их катехизис. Быть легумом – это значит понимать, куда можно ступать, а куда – нет.

– Сухие Головы делали что-то иное, – сказал Макки.

Это замечание повергло Арича в уныние. В грудных желудочках послышался свист.

– Народы Конфедерации сознающих выступают в самых разнообразных формах: уривы (он бросил быстрый взгляд на дверь), соборипы, лаклаки, калебаны, пан-спекки, паленки, чизеры, тапризиоты, люди, мы – говачины… их очень и очень много. Неизвестное в наших взаимоотношениях не поддается подсчету.

– Да, это так же невозможно, как сосчитать капли в море.

Арич фыркнул, а затем продолжил:

– Некоторые болезни передаются от существа к существу, преодолевая межвидовые барьеры.

Макки изумленно уставился на Арича. Не была ли Досади станцией для проведения какого-то медицинского эксперимента? Нет, это решительно невозможно! Не было бы никаких оснований для секретности. Секретность мешает изучению проблем, которые касаются всех, и говачины прекрасно это понимают.

– Вы не изучаете болезни, поражающие говачинов и людей.

– Некоторые болезни поражают психику, и их причину невозможно свести к воздействию какого-либо физического носителя.

Макки очень серьезно отнесся к этому утверждению. Несмотря на то что говачинские определения были трудны для понимания, нужно было признать, что говачины не допускали патологического поведения, – да, поведение могло быть разным, но ни в коем случае не патологическим. Можно было бросить вызов Закону, но никто не смел нарушить ритуал. В этом отношении говачины отличались настоящей одержимостью. От нарушителей ритуалов безжалостно избавлялись. Это требовало огромных усилий для того, чтобы поддерживать отношения с другими биологическими видами.

Арич между тем продолжал:

– Ужасающие психологические трения возникают, когда разные виды вынуждены адаптироваться к новому образу мышления и жизни. Мы ищем новые знания в этой отрасли науки о поведении.

Макки кивнул.

Один его учитель из Сухих Голов говорил: «Как бы это ни было больно, но жизнь должна либо приспособиться, либо погибнуть».

Это очень откровенное высказывание о том, как говачины применяли свои знания в отношении самих себя. Закон преображался, но преображался он на фундаменте, изменять который было абсолютно непозволительно. Как нам понять, где мы сейчас и где мы находились раньше? Впрочем, встречи и столкновения с другими видами изменяли и фундамент. Жизнь приспосабливалась – добровольно или принудительно.