Дороги товарищей
Шрифт:
Слушая его речь, Саша Никитин хмурился.
Костик Павловский сохранял на лице бесстрастное выражение.
Яков Павлович, директор, низенький толстячок с бритым черепом и очками на курносом добродушном носу, любимый и уважаемый всеми школьниками директор (любовь и уважение к нему не мешали всем бояться его), слушал Робеспьера молча (вообще-то он любил бросать реплики), и трудно было понять, что он думает.
Женя, с самого утра не находящая себе места, ерзала на стуле и то краснела, то бледнела. Иногда
Соня, притихшая и грустная, вынуждена была несколько раз толкать ее в бок.
Борис Щукин был замкнут, неподвижен и колюч, как еж. Было ясно, что он отвергал почти все, что говорил Ваня.
Сергей Иванович Нечаев глядел на Ваню с неослабным интересом. Временами у него вздрагивала и поднималась правая бровь…
— Вопросы есть? — спросил Ваня.
— Вопросов нет! Пусть Юков сам расскажет! Комсомолец Юков, расскажи собранию, как ты докатился до такой жизни.
Аркадий поднялся. По залу прокатилось движение: все повернули головы в ту сторону.
— Я скажу, — проговорил Аркадий и почувствовал, что голос его звучит как-то хрипло.
Он заметно волновался: ему казалось, что речь, над которой он так много думал, будет неуклюжа и неубедительна и что в конце концов его поднимут на смех или, хуже того, оборвут.
— Я скажу! — громче повторил Юков.
— Пусть выйдет на трибуну!
— Со сцены говорить нужно!
Красный, вспотевший от волнения, Юков поднялся на сцену.
— Товарищи комсомольцы! — выдохнул он, и это было все, что осталось в его памяти от речи, которую он готовил.
Все терпеливо ждали. А он молчал, силясь вспомнить хоть одну фразу из того, что хотелось сказать товарищам.
«Правду говори!» — мелькнуло у него, и он тотчас же решил сказать то, что накипело у него на сердце, и так, как это просилось сейчас на язык.
— Вот я вышел на трибуну, — начал он. — Может, кто-нибудь подумал: да что ему, он огни, воды и медные трубы прошел, это ему, как об стенку горохом — отскочит. Да, я сознаюсь, много меня по канцеляриям да кабинетам таскали, Яков Павлович со мной помучился.
— Что ж, правильно, — усмехнулся директор.
— Конечно, правильно, что и говорить! Точка! Только не желаю я ни одному из вас, товарищи комсомольцы, очутиться на моем месте и отчитываться вот так.
Аркадий замолчал.
— И это все? — насмешливо спросил Ваня.
— Да подожди ты, — беззлобно огрызнулся Аркадий, не поглядев на Робеспьера. — Ты бы сел, что ли, а то торчишь, как столб, говорить мешаешь. Не думай, больше не вырастешь, и так велик.
В зале вспыхнул смех. Ваня не смутился, но сел.
— Вину я свою осознал, — опять начал Аркадий, глядя прямо перед собой и видя внимательные лица товарищей, в большинстве, как ему показалось, сочувственные. — Красивых обещаний я давать
— И все-таки мало! — воскликнул Ваня. — Это не ответ! Нет, это не ответ!
— Почему же не ответ? — спросил Яков Павлович. — По-моему, ответ.
— По-моему, тоже ответ, — поддержал его Сергей Иванович. — Аркадий Юков сказал мало, сказал не все, но ответил честно и ясно. У меня такое сложилось мнение. Прошу прощения, товарищи комсомольцы!
— Вот именно, мало! — ухватился за спасительную соломинку чуточку растерявшийся Ваня. — Он не сказал о…
И Ваня, загораясь, звенящим голосом стал перечислять, о чем не сказал Аркадий Юков. Оказалось, что он не сказал о таких важных, таких волнующих всех вещах! Он не сказал даже о Николае Островском, о его героической жизни! Этого, с точки зрения Вани, простить было нельзя.
Робеспьер, конечно, немножко увлекся. Мы уже знаем, что это был горячий и крайне принципиальный человек. Это был пылкий трибун школьного масштаба, громовержец десятого класса «А».
— Что он говорит! Что он говори-ит! — стонала Женя. — Я его возненавижу-у!
Соня уже не толкала ее в бок.
Саша Никитин ожесточенно штриховал лист бумаги. Карандаш хрустел и ломался.
Костик Павловский удовлетворенно кивал головой.
Яков Павлович оставался бесстрастным. Он не первый раз слушал Робеспьера.
Сергей Иванович гладил ладонью щеки, лоб, тер подбородок. Люди, знающие его, сказали бы, что он волнуется.
Аркадий стоял на трибуне и мрачно усмехался.
— Вижу, куда клонишь, — проговорил он, когда Ваня на секунду замолчал. — Из комсомола меня исключить. Не выйдет! Не отдам я вам комсомольского билета, не отдам! Ничего вы не знаете! Ни черта не знаете!
И Аркадий побежал со сцены.
— Подожди! — крикнула Женя. — Аркадий, почему ты не сказал обо мне? Говори, Аркадий! Ты не виноват! Товарищи!.. Ребята… Ребята, это я виновата. Это из-за меня…
— Да что ты, Женька? Зачем? Разве они поймут?! — с горечью воскликнул Аркадий.
— Это кто они? — спросил Яков Павлович. — Мы?
— Да нет, я не имел вас в виду, — пробормотал Аркадий.
— Комсомольцы? Так?
— Да нет…
— Конечно, нет! — громко поддержал Аркадия Борис Щукин. — Н-не имел он и нас в виду! Не б-бойся, Аркадий, мы не д-дадим тебя в обиду!
— Не дрейфь, Аркадий!
— Говори, Аркаша!
— Здесь тебе не жирондисты[40] какие-нибудь, Робеспьер!