Дороги товарищей
Шрифт:
«Может, уехать?»
«Остаться, остаться! Саша… Мать…»
«Уезжай! Три шага!.. Пустяки! В светлый мир!..»
«Не покоряйся страху, останься!..»
«В мир, знакомый с детства! В мир борьбы за свет и разум!»
«Бороться можно и здесь, — не покоряйся!»
— Румянцева, вы остаетесь? — крикнул профессор Гюльнев.
— Остаюсь! — ответила Женя.
— Не жалейте в таком случае. Поехали! Быстро, живо!
— Женя-а-а, прыга-ай! — взмолилась Соня.
Три шага, три шага!..
«В мир солнца, счастья, свободы. Прыгай, прыгай!..»
«Саша!..
Тронулась последняя машина. Соня застыла возле кабины с поднятой рукой. Она не смогла даже помахать ею. Как завороженная, глядела она на Женю, на маленькую, одинокую, остающуюся в мире страха и рабства Женю. Борис тоже не сводил глаз с Жени.
Машина миновала липовую аллею и скрылась за поворотом.
Женя огляделась. Вокруг не было ни одной живой чуши.
Женя упала на землю и, не стыдясь — некого было стыдиться, — зарыдала.
ВСТРЕЧИ, ОДНА ДРУГОЙ НЕОЖИДАННЕЕ
Примерно тогда же, в середине этого последнего перед фашистским нашествием дня, по городу, почти со всех сторон окутанному горьким дымом пожаров, шел Аркадий Юков.
Он шел тем же путем — по тихой когда-то, а теперь безлюдной, словно вымершей, Красносельской, по Широкой Аллее, превращенной в два неровных ряда бесформенных развалин, мимо памятника Дундичу (вообще-то, оказывается, на пьедестале не Олеко Дундич, а рядовой буденновский конник, это Аркадий узнал совсем недавно; однако для Аркадия лихой всадник по-прежнему и на веки вечные останется бесстрашным Дундичем), мимо чудом уцелевшего здания городского Дворца пионеров, мимо, мимо — тем же путем, которым когда-то ходил он с Соней.
Аркадий шел медленно, потому что торопиться ему было некуда. Сегодня он был очень спокоен. Все, что волновало его раньше — и личное, касающееся Сони, и то, святое, тайное, — сегодня улеглось, утихомирилось. Соня — Аркадий знал — эвакуировалась с госпиталем, и о ней можно было только грустить. А то, святое, тайное, стало почти привычным. Аркадию уже буднично снилась эта самая проклятая полицейская служба, он уже входил в свою роль, еще не получив старорежимные, жандармские права.
Аркадий шел с мыслью о том, что этот поход по истерзанному бомбежкой городу вольет в его сердце еще одну каплю горячей, сухой ненависти к фашистам. Лишняя капля не помешает, нет, она прибавит Аркадию твердости и бесстрашия.
Так — с беспощадной готовностью мщения — вошел Аркадий в квартал, примыкающий к Набережному бульвару. Год с лишним назад бежал здесь Аркадий от милиционера. Невольный вздох сожаления вырвался у Аркадия: было время! Было же, было это вольное, необъятное, свободное время! Вернуть бы!..
Не вернешь, Аркадий! И не думай, не жалей. Сожаление разбавит в твоем сердце гремучую ненависть. Прошлое, вчерашнее, утрешнее уходит навсегда, и кажется — близко оно, а не достанешь, не дотянешься, не догонишь. Человеку смотреть — не назад, человеку смотреть вперед, Аркадий! Думай о том, что у тебя впереди…
Но что это… впереди?
На улицу неизвестно откуда
Аркадий остановился.
В руке у парнишки — длинный предмет, наспех завернутый в газеты и перевязанный черными нитками. Спереди из-под бумаги торчит ствол, обыкновенный винтовочный ствол!
— Эй ты, стой! — крикнул Аркадий и в ту же секунду узнал Олега Подгайного, паренька, частенько забегавшего к Борису Щукину.
Олег, подстегнутый криком, перемахнул через груду обломков и ринулся к пролому в стене.
— Стой, говорю! — властно закричал Аркадий.
Олег остановился. Аркадий, усмехаясь и не вынимая рук из карманов брючишек, гуляющей походкой направился к нему. Олег глядел на него угрюмо, подозрительно, все время косясь влево, видимо, испытывая горячее желание исчезнуть в проломе.
— Что это у тебя в газетке? — спросил Аркадий.
— А-а, Аркаша! — деланно удивленным голосом протянул Олег. — Ты с фронта?
— На фронт. Так что в газетке? Пулемет? Пушка?
— Винтовка. Не видно, что ли? — ответил Олег и крепко сжал в руках оружие.
— Без патронов? Где взял?
— Есть! Полный магазин! — с готовностью сказал
Олег, дипломатично не отвечая на второй вопрос.
— Зачем, позвольте узнать? — все усмехался Аркаши, с опаской раздумывая, не заставит ли его этот паренек поднять руки: винтовка, она хоть и в газете, а, пожалуй, стреляет.
— Пригодится, — угрюмо буркнул Олег. — Говорят, немцы город занимают…
— Почему не эвакуировался?
— Я с дедом живу. Куда же деду эвакуироваться? А ты что?
— Ну, ну, еще допрос снимать будешь? — грубовато прикрикнул на Олега Аркадий. — Мне эвакуироваться незачем. Я с немцами поговорить хочу. Дело есть. А ты давай, проваливай, да поскорее, мне сейчас заниматься с тобой некогда!
Олег попятился, нырнул в пролом.
— Да винтовку-то припрячь хорошенько, может, она сгодится кому-нибудь, — посоветовал вслед ему Аркадий.
— Га-а-ад! — донеслось из развалин.
«Горячий пацан, — подумал Аркадий, опять-таки с опаской оглядываясь на развалины, — нужно будет помочь ему определиться как-то, а то пропадет ни за понюх табаку. Винтовку-то раздобыл, чтобы стрелять по немцам. Может быть, даже не первую тащит в свой тайник…»
Встреча с Олегом отвлекла Аркадия от грозных, мстительных дум, несколько рассеяла чувство необъятного одиночества. Он вышел на берег Чесмы, к мосту, целехонькому, не тронутому ни бомбами, ни толом.
«Эх, не взорван мостик-то! — с сожалением подумал Аркадин. — А надо бы. Не додумались».
На другом берегу Аркадий увидел жутко курящиеся синим дымком развалины завода. Был завод — и вот нет его. Возвышается одиноко и насмешливо труба над обломками, и вьется вокруг нее бородой зловещего Черномора спиральный, к небу ползущий, как побег повители[71], дым.
«Эх, не взорвали мост!» — снова подумал Аркадий.
Тут он приметил человека, который тоже глядел на мост и на завод.