Дороги и Тропы
Шрифт:
— Можно подумать, ты знаешь, чего он хотел, — огрызнулся внук адмирала, — чужая душа потемки.
— В том-то и дело, что не чужая. Настолько не чужая, что первые пару лет без него мне точно не хватало воздуха. Я знаю, чего он хотел, Тром, я видела его мысли… — Девушка отвернулась, чтобы собеседник не увидел предательской влаги в ее глазах.
— Разве такое возможно?
— Возможно, когда у вас почти что одна душа на двоих. Когда понимаешь человека лучше, чем себя. Когда он — большая часть твоего мира… — Голос сорвался — как всегда не вовремя. Получился
— Тайо, я идиот, просто бессовестный идиот, и нет мне прощения. Я считал, что мне… нам больнее всех… — Он повернул подругу лицом к себе, стал неловко стирать пальцами слезы с ее щек. Руки у него дрожали, а сердце стучало так, что его было слышно, наверное, по ту сторону моря. Тайри, конечно, понимала, почему друг ее детства нес в сердце такую чудовищную обиду на Номара. Мальчик был уже достаточно взрослым, чтобы заметить, как относится к молодому Даллету леди Ифар. Себя и свои переживания Тром еще мог простить Номару, но не слезы и тревогу матери.
— Послушай… Мой брат жив, без всяких "если". Я это знаю точно, — устало сказала Тайри, — и закончим на этом. Мне надо было давным-давно поговорить и с тобой, и с леди Ифар, а не носить все это в себе. У меня дома судьба кузена — тема запретная.
— О, Создатель, и ты столько лет ни с кем ни словом… и тут я со своими идиотскими претензиями. — Внук адмирала покраснел до кончиков ушей. — На твоем месте я бы меня убил. Или, по крайней мере, надавал бы по роже и перестал разговаривать. Совсем.
— Это было бы правильно, но не совсем честно. Потому что я понимаю, чью боль ты не можешь простить моему брату. К счастью, мы оба не слепые. Поверь, Номар сам все исправит. — Юная леди мягким жестом отвела его руку от своего лица. Слезы давно высохли, вытирать было нечего.
— Значит, ты не…
— Не очень. И вообще, ты меня праздновать позвал, или…
— Праздновать. А получилось демоны знают что, как всегда.
— Тогда пошли нырять, а то солнце скоро сядет, — Тайри сбросила туфли, подобрала подол платья и побежала по знакомой с детства тропинке.
Вечер был теплым, запеченные на углях моллюски — вкусными, а прихваченное с собой вино — терпким. Тром все пытался ее рассмешить, рассказывал бородатые и не очень студенческие байки, потом умолк, сел напротив и стал просто смотреть на Тайри. А она смотрела на звезды, отражающиеся в спокойной воде лагуны, на далекий маяк, на пляшущий огонь — только не на него. Альге-младший дорого бы дал, чтобы узнать, где бродят ее мысли. Видимо, на что-то решившись, он встал, подбросил в костер веток и уселся, тесно прижавшись плечом к плечу Тайри.
— Тайо… — Он повернулся, неловко обнял ее и тут же бессильно уронил руки.
— М-м-м?
— Я… хотел поцеловать тебя. Но не могу. Потому что целовать можно того, кто рядом, здесь, близко, — От волнения и разочарования ему было трудно говорить связно. — А тебя нет, ты где-то… Здесь тело, но мне нужно не только и не столько оно.
Тайри не пошевелилась и ничего не ответила, потому что Тром
— Ничего, я подожду, пока ты вернешься — совсем, навсегда. Я умею ждать. Ты сказала: мы оба не слепые. Значит, сама все видишь. И сама придешь, рано или поздно. Возвращайся!
Юноша вскочил и побежал по тропинке вниз, к пляжу. Тайри подумала, что ей и вправду пора возвращаться. Домой. День рождения старого друга получился, мягко говоря, странным. Впрочем, что у них с Тромом не странное? Нельзя было соглашаться, нельзя было приходить на этот берег, на высокую, нависающую над лагуной скалу. Теперь ей виделся лишь один возможный вариант: сюда можно и нужно прийти с Номаром. И только с ним.
**** **** ****
Дома ждала записка от наставника, до невозможности краткая: "Вторник, обычное время, Академия". Почерк был знакомый, только какой-то неуверенный. Буквы приплясывали и норовили завалиться не в ту сторону. Похоже, что мастер Троп писал левой рукой. А что же случилось с правой?
Задергивая плотные шторы на окне, чтобы разгорающийся рассвет не мешал засыпать, юная леди Даллет думала, что все на свете исправимо, кроме, пожалуй, смерти. Руку можно вылечить, отношения — выяснить, позабытое — вспомнить или выучить заново. Нельзя только вернуть ушедших, даже просто для того, чтобы сказать, как дороги они нам были…
Как Тайри и предполагала, правая рука наставника, кое-как забинтованная, покоилась на перевязи. На скуле красовалась ссадина, вокруг которой невероятными оттенками лилового расползся синяк. Ближе к подбородку алел плохо залеченный шрам. На левой руке костяшки были основательно сбиты.
— Вас тоже не следовало оставлять без присмотра, мастер, — вместо обычного приветствия произнесла ученица. — Кто осмелился?
— Да те же самые… милые люди, — шевельнул здоровым плечом ваюмн, — подкараулили у самого дома, а я после прогулки в этот очаровательный городок и мухи не способен был прихлопнуть. Хорошо, стража подоспела. Ваш лейтенант, кстати, дежурил.
— А почему вы до сих пор не у целителя? Ваш заказчик, полагаю, мог бы найти приличного.
— Я вас ждал. Возможно, я другим просто не доверяю. — Улыбка у него тоже вышла вымученная, видимо, болела припухшая щека.
Тайри укоризненно посмотрела на своего наставника, потом сказала решительно:
— Стойте спокойно. Я посмотрю.
Чары познания показали еще два очага боли: сломанное ребро и очень серьезный ушиб. Похоже, и без того обессиленного ваюмна били ногами. И как еще внутреннее кровотечение не началось… Слава Творцу, все поправимо, все можно вылечить без следа — даже с её опытом.
Через час юная леди Даллет с чистой совестью и гордостью за хорошо сделанную работу, любовалась результатом. Её мастер был "как новенький": никаких следов на лице, обе руки по-прежнему ловки, и снова можно спокойно дышать и смеяться. Так приятно было видеть, как уходит из его глаз напряжение, а из позы — скованность. Как улыбка становится настоящей, и можно больше не замирать и не прикусывать губу, чтобы сдержать стон. Вот так…