Дорога в сто парсеков
Шрифт:
Потом прыжок - и когти впиваются в тело, рвут, терзают…
Александр Садовский мог победить проказу. Ему просто не повезло. Случилось почти невероятное. Он, врач-лепролог, сам заболел проказой.
Это произошло весной, когда он испытывал созданный им препарат АД. Новый препарат совершал чудеса: он был намного сильнее сульфетрона, пропизола, хаульмугрового масла. Но иногда - это случалось нечасто - препарат АД вызывал резкое обострение болезни. Садовскому не удавалось нащупать закономерность. Требовались эксперименты, десятки, пожалуй даже сотни, длительных
А проказа ответила ударом на удар. Четырнадцатого апреля, утром, умываясь, Садовский заметил на кисти правой руки красноватое пятнышко овальной формы. Через неделю такие же пятна появились и на лице. Еще через месяц пятна превратились в язвы.
Это была какая-то редчайшая разновидность лепроматозной проказы - злокачественная, скоротечная. Проказа словно мстила человеку, посягнувшему на ее тайны. Препарат АД не помогал. Каждый эксперимент - теперь Садовский экспериментировал на себе - приносил ухудшение.
Лепрозорий размещался в двух одинаковых трехэтажных зданиях. В одном находилась клиника.
Здесь же жили больные. В другом были квартиры врачей и обслуживающего персонала. Еще весной Садовский перебрался в клинику. С этого времени он жил в химической лаборатории. Впрочем, «жил» - не то слово. Он работал. Работал утром, вечером, ночью.
Победу над проказой - а с ней и спасенье - могла дать только скорость. Нужно было обогнать болезнь.
Препарат АД приготовлялся из солей двух кислот - хаульмугровой и гиднокарповой. Действие препарата зависело от его состава. Где-то, отмеренная сотыми долями процента, проходила граница между жизнью и смертью.
Все лето Садовский искал способ получения химически чистой гиднокарповой кислоты. Осенью врачи проверили действие очищенного препарата АД на больных. В шестнадцати случаях из семнадцати препарат принес почти полное излечение. И только у семнадцатого больного врачи констатировали обострение процесса. Этим больным был сам Садовский.
Новые опыты - новые неудачи. Они подгоняли болезнь. История болезни Александра Садовского быстро превратилась в пухлую папку. Садовский был и исследователем, и врачом, и больным. В историю болезни вписывались скупые, пожалуй излишне скупые, жалобы больного, латынь врача, химические формулы исследователя. Каждый опыт приближал победу исследователя. Каждый опыт приближал гибель больного. Врачу оставалось определить, что произойдет раньше.
В декабре Садовский-врач знал: больной погибнет прежде, чем исследователь найдет средство спасения. Исследователю нужно было три-четыре года: больному оставалось восемь, может быть, десять месяцев.
Эксперименты продолжались. Садовский-исследователь считал, что он имеет право распоряжаться жизнью Садовского-больного. Но одиннадцатого января главный врач лепрозория категорически запретил дальнейшие эксперименты. Садовский не спорил.
Его болезнь уже давно перестала быть типичной, а значит, и интересной для опытов. Он отдал все свои записи ассистентам и перебрался в маленькую комнату рядом с клиникой. В лабораторию он больше не приходил.
…Проказа
Садовского теперь лечили обычными сульфопрепаратами. Но когти проказы мертвой хваткой вонзались все глубже и глубже.
Проказа победила.
– Продолжайте, продолжайте, профессор. Я слушаю.
Белая маска бинтов скрывала выражение лица Садовского. Это раздражало Зорина. Он терял уверенность, сбивался, по нескольку раз повторял одно и то же. Продуманная система аргументов расползалась как карточный домик.
– Понимаете, продление жизни… Я хочу сказать, борьба со старостью…
Он вспомнил, что именно с этих слов начал разговор. Дымчатые стекла очков Садовского ехидно поблескивали.
– Видите ли…
Зорин замолчал. Ему было жарко. По лбу, вызывая неприятное ощущение, капельками стекал пот.
Как назло, платок куда-то запропастился.
– Старость?
– переспросил Садовский.
– Старость мне не грозит.
Зорин бросился напролом.
– Проказа излечима?
Садовский пожал плечами.
– Когда как.
– Я имею в виду вашу болезнь.
За дымчатыми стеклами очков что-то блеснуло.
– Сейчас неизлечима.
Платок, наконец, отыскался. Зорин вытер лоб. Машинально придвинул кресло к Садовскому.
– Сейчас неизлечима? Так… А потом?
Садовский ответил не сразу.
– Года через три. Не раньше, - он покачал головой.
– Впрочем, это срок, рассчитанный на сумасшедшую работу. Скажем, так лет через восемь.
– Восемь лет? А вы… я хочу сказать… вы… - Зорин смотрел на ландыши, - в вашем распоряжении… простите…
Садовский понимающе кивнул головой, - Семь месяцев. Может быть, восемь. И не больше десяти.
– Восемь лет - и восемь месяцев!
– Зорин говорил почти весело.
– Что же, именно так, - он придвинул кресло вплотную к креслу Садовского.
– Послушайте, Александр Юрьевич, представьте себе, что вы… ну… заснете на эти восемь лет. Понимаете - на восемь лет? Если понадобится, даже на двадцать. И проснетесь, когда люди научатся лечить… вашу болезнь.
Обтянутая бинтами рука медленно поднялась вверх, сняла очки. В узкой прорези марли Зорин увидел карие глаза. В их взгляде было что-то необычное.
Они смотрели слишком пристально. Только приглядевшись, Зорин заметил - ресниц и бровей почти не было.
– Сон?
– глаза прищурились.
– Вы полагаете, проказа не страшна спящему человеку? Организм живет - значит, живут и бациллы проказы.
– Нет, нет. Я имею в виду другой сон. Сон, при котором организм почти не живет.
– Смерть?
– Сон, - с нажимом повторил Зорин.
– Потому что после смерти не просыпаются.
Глаза Садовского смотрели враждебно.
– Давайте говорить начистоту, Борис Аркадьевич, - нетерпеливыми взмахами затянутой в бинты руки он подчеркивал каждое слово.
– Вы прилетели сюда неспроста. Что вы хотите? Что вы предлагаете? Говорите… или я уйду.