Дорога дорог
Шрифт:
– К нам присоединились женщины и дети, но прорваться за частокол мы не смогли. Белые дьяволы успели поджечь Западные ворота, а потом одна за другой запылали наши хижины. Мы были еще живы, мы еще отбивались от наседавших на нас со всех сторон врагов, когда их товарищи начали выводить из стойл наших волов, впрягать их в наши телеги, грузить их нашим добром. – Глухой голос чернокожего дрогнул от горя и бессильной ярости.
«Судя по всему, Белые Братья, кем бы они ни были, – подумал Мгал, – решили всерьез взяться за барра».
После рассказа чернокожих,
– А все из-за этой травы! – горестно воскликнул Гуг, сжимая в руках пучок светло-зеленых побегов тулуки. – Нас предупреждали Лесные люди, предупреждали ассуны и караванщики с юга, недавно побывавшие в нашей деревне. Но мы не послушались. Наши старейшины решили распахать вдвое больше земли, чем в обычные годы, собрать богатый урожай и лишь после этого отправляться в путь. И вот дождались! Кому нужен теперь этот небывалый урожай, забери его Самаат! Кто будет убирать его? Птицы, крысы, прыгунцы и прочие твари степные?..
– Быть может, ты и ошибаешься, – неожиданно прервал сетования чернокожего Эмрик. – Мы видели четыре сожженные деревни, на самом-то деле их, наверное, больше. Значительная часть живших в них людей не убита, а захвачена в плен, угнана куда-то Белыми Братьями, так? Но подумай, кто же сможет прокормить такую прорву народу, и если сможет, то как долго? Сдается мне, что, если то, что я слышал о Белом Братстве – правда, очень скоро твои соплеменники вернутся на землю своих дедов и прадедов. Уж не знаю, в качестве рабов ли, данников или союзников Белого Братства, но вернутся. Кстати сказать, и частоколы, по-видимому, оставлены не зря…
– Никогда! Никогда барра не были рабами или данниками кого бы то ни было! – пылко перебил Гуг Эмрика. – Лучше смерть, так тебе скажет любой чернокожий! Верно я говорю, Гиль?
Мальчишка, очнувшись от оцепенения, яростно закивал головой, подтверждая слова товарища.
– Сказать-то он скажет… – пробормотал Эмрик с сомнением.
Гуг стиснул кулаки, глаза его налились кровью, и Мгал, желая предотвратить назревавшую ссору и одновременно удовлетворить свое любопытство, спросил:
– Погоди-ка, ты ведь закончил свой рассказ на том, что тебя ранили арбалетчики? Но тогда почему?..
– Это все Гиль, его рук дело, – буркнул Гуг, недружелюбно косясь на Эмрика. – Он вытащил меня из-под мечей Белых дьяволов, он же и рану залечил.
– Да-а? – Мгал с интересом взглянул на Гиля: – Как же это тебе удалось? И как сам ты сумел уцелеть?
Опустошенное, ставшее стариковским от пережитого ужаса и горя лицо Гиля вдруг ожило, расцвело чудесной мальчишеской улыбкой, в которой
– Чего же тут было не суметь? – Гиль придал лицу серьезное выражение. – Очнулся я от дурмана, осмотрелся – лежу связанный на земле, а вокруг наши. Тоже все повязанные, и не понять, то ли дышат, то ли нет. Ну, развязаться-то мне ничего не стоило – и вязали наспех, и вообще… Но одному-то что делать? Начал я своих трясти, одного, другого – бесполезно, трупами лежат. Видать, владеет еще их телами дурман, Белыми дьяволами напущенный. А рядом, шагах в двадцати, арбалетчики стоят, ворота стерегут да за нами присматривают, – того гляди, заметят меня.
Повозился я еще, повозился, хотел Военного вождя в чувство привести, и решил пробираться к Западным воротам – на слух-то вроде там еще дерутся, держатся, значит, наши. Отполз потихонечку от своих и подался между пылающими хижинами – где бочком, где бегом, где на четвереньках – через деревню. На мое счастье, Белые дьяволы своими делами заняты были: одни пленных волокли, другие собак убивали, хижины грабили да добро наше на телеги грузили. Мне удалось проскользнуть к Западным воротам незамеченным, а там уж все было кончено. Пополз я к ближайшей хижине, чтобы в яме зерновой схорониться, и по дороге наткнулся на Гута. Лежит он, в бок стрелой раненный, кровью истекает. Затащил я его кое-как в яму, там мы сутки да еще одну ночь и просидели безвылазно, пока Белые дьяволы из деревни не ушли.
– И они вас не обнаружили, когда шарили по хижинам?
– Не обнаружили. Я им отвел глаза.
– Он это умеет, не зря у Горбин, колдуна нашего, в учениках ходил, – поддакнул Гуг.
– Ловко! – поразился Мгал. – Слыхал я про ваших колдунов, но чтоб глаза воину отвести… А рану как залечил?
– Гляди! – Гуг распахнул задубевший от крови плащ, обнажил правый бок, на котором вздувался свежий розовый рубец размером с ладонь.
– Ай-ай-ай! – огорченно завздыхал Гиль, склоняясь над припухшим рубцом. – Шрам останется. Оторвал бы мне Горбия голову за такие дела! Но ведь и лечил-то как – одними руками, в грязи, впотьмах, да еще чад этот от хижины обвалившейся… А он травами учил рану обрабатывать, с промываниями, на свежем воздухе…
Мгал и Эмрик осмотрели затянувшуюся рану, залеченную учеником колдуна за двое суток, уважительно покачали головами, отдавая дань чужому мастерству. Гуг запахнул плащ и, мучимый жаждой, еще раз отхлебнул воды из нагревшегося на солнце бурдюка. Некоторое время он стоял молча, подбирая для прощания подобающие слова, имевшие для барра, как и слова приветствия, не столько обыденный, сколько ритуальный смысл.
– Да поможет вам Самаат и пошлет в помощь добрых духов своих. – Гуг приложил руку к груди и низко поклонился. Затем тронул неподвижно сидящего мальчишку за плечо: – Вставай, Гиль. Пора искать наших.