Донор
Шрифт:
"И бездна нам обнажена С своими страхами и мглами, И нет преград меж ней и нами -- Вот отчего нам ночь страшна!".
– - Хирурги, Лизонька, -- сказал он по-русски, -- б-бывают трех видов: г-гениальные, хорошие и б-большинство. Не п-помню уж к к-какой к-категории когда-то п-принадлежал, п-помню, ч-что было н-немноголюдно... С-сейчас мне к-кажется, что х-- хирургия, которую отняли, запретив входить в операционную, и была моей самой б-большой любовью и, н-наверное, есть и б-будет всегда... Взамен Господь оставил мне т-только выпивку и секс, но эта работа перестает нравиться.
Он отвинтил крышку, сделал глоток и размахивая бутылкой, и проливая виски, принялся ждать ответа и недождавшись,
– - Я не ищу удовольствия самого по себе, не ловлю удачу или счастливый миг... Я ищу себя... или создаю... заново, мучительно и терпеливо, потому что еще не сделал того, для чего был рожден...
Он нашел крышку и завинтил горлышко бутылки, и опять пьянея, принялся беседовать с самим собой:
– - Мне бы справиться с выращиванием матки-матрицы по имени Маня..., что неспросясь поселилась недавно в душе... и зреет там, созданная порывами мысли... или напряженим ума, лишенного привычной работы... Даже терминологически я понимаю далеко не все, что происходит внутри этой мышечной массы..., похожей то на матку с поперечным разрывом, что был у беременной женщины Марии, которую оперировал когда-то в далеком Уральском леспромхозе..., то на сильно надутую хирургическую перчатку с пальцами-отростками... Я могу лишь догадываться, что вводя в нее стволовые клетки беременных крольчих, включаю неведомые механизмы стремительного роста мышечных волокон и отростков, в которых станут вызревать органы-клоны для трансплантации..., что стволовые клетки из пуповин свиньи, козы и человека обеспечивают невероятные полиморфизм, резистентность, ощущение скорой физиологической завершенности и зрелости, странной мощи и готовности к будущим действиям...
Он поднес бутылку к губам и, забыв отвинтить крышку, погрузился без усердия в дебри патофизиологии переживающих органов, тревожась тем, что опять не вовремя ступил на традиционную тропу поисков, привычно приводящую теперь к быстро зреющей теплице-матрице Мане..., и сказал, повернувшись к подружке:
– - А б-большая х-хирургия, Лизавета, это тебе не с-суй хабачий, если ты п-понимаешь, что это з-значит..., и... н-не г-гениталии лизать у незнакомой официантки из п-провинциального кабака на границе, чтобы этой в-выходкой п-потом эпатировать д-дурной п-посольский народец..., к-который д-держит латышей за п-придурков ... Б-большая х-хирургия, Лиз, как г-гениальная музыка, к-которую ты сам п-пишешь, к-как п-писал свою Бах, и... сам исполняешь, разумеется, если ты Бах в х-хирургии... И в этой музыке все: весь т-твой с-собственный и остальной мир со с-своими с-страстями, любовью, отчаянием, бедами, властью, успехами, с-смертью и н-н-надеждой..., п-потому что ты -- "храм Божий, и Дух Божий живет в тебе и если кто храм Божий разоряет, разорит того Бог; ибо храм Божий свят, ... и это -- ты", -- пьяный БД с трудом отыскивал в памяти забытые слова Первого Послания к Коринфянам...
Глава 5. Мотэлэ
Только я успел закончить институт, отца перевели в Свердловск и вся семья потащилась за ним из Ленинграда. Мне в ту пору было до лампочки, где работать и как, и я поджидал, чтоб родители пристроили, где получше... Так и случилось. Один из отцовых офицеров-инженеров оказался сыном известного хирурга -:двухметрового старого еврея-матершинника, имевшего по тем временам все возможные звания и награды, необычайно свирепого, но прекрасно оперирующего все: от панарициев и параректальных свищей до опухолей пищевода и митральных стенозов. Он ничего не боялся и тащил к себе на кафедру хороших хирургов, предпочитая евреев.
У него, как у моего деда, были традиционно еврейские имя, отчество и фамилия: Михель-Меер Тельевич Зускинд. Последнему придурку в СССР было понятно, что с такой кликухой получить даже самые дешевые награды и звания
Я не долго размышлял, прежде чем дать суровому семидесятилетнему старцу прозвище, которое намертво закрепилось за ним: Мотэлэ -- так звали одного из героя Иосифа Уткина, которого я любил и знал наизусть и которому после войны по приказу вождя сбросили кирпич на голову...
Мотэлэ очень скептически отнесся ко мне -- лабуху, пижону и насмешнику, который интересовался хирургией не больше, чем успехами в разведении шелкопряда на Северном Урала. Мотэлэва жена, гордая и величественная Либа Гершевна, -- я сразу окрестил ее Ривой из того же Уткина: "Вот Мотэлэ любит Риву, а у Ривы отец раввин" -- заведовала кафедрой фортепиано в Уральской консерватории и успела привить Мотэлэ музыкальные предпочтения, согласно которым джаз считался "музыкой толстых", по гнусному определению пролетарского писателя Максима Горького, которого я терпеть не мог, но перечитывал всегда с удовольствием.
Мой отец энергично продвигал Мотэлэва сына по служебной лестнице военной авиации, и Мотэлэ следовало быть благодарным. Вскоре он вызвал меня к себе и, оглядев, с неудовольствием сказал:
– - Мне повезло: в свое время я окончил медицинский факультет Гамбургского университета. Твой Первый Мед в Ленинграде, которым ты гордишься, сущее говно перед моим. Хочешь, чтоб я дальше развивал эту мысль?
Я не поверил своим ушам, залился краской, но сразу и навсегда полюбил старика-разбойника.
– - Не знаю, что из тебя получится, парень, однако попробовать мы должны. Я обещал твоему отцу, -- сказал он и начал рыться в бумагах на старинной работы письменном столе, украшенном резьбой и латунными инкрустациями, со множеством ящиков и красивой деревянной оградой, как на корабельной палубе.
Я был здесь впервые и с любопытством раглядывал антикварный кабинетный гарнитур: высокие, похожие на тронные, стулья с подлокотниками в виде львов, кожаными спинками и сиденьями, большой, кованный по краям сундук с могучим висячим замком, где, как позже прознал я, хранился кафедеральный спирт; такой же могучий кожаный диван с высокой спинкой и полкой с фигурками китайских божков, несколько книжных шкафов с книгами на немецком в толстых кожаных переплетах...
– - Ну что ты стоишь, как поц!
– - сказал Мотэлэ с Манькиными интонациями.
– - Иди сюда. Я, кажется, нашел. Смотри!
– - и он протянул оттиск журнальной статьи на английском.
– - А что ты делал в институте, кроме того, что играл в джазе, мальчик?
– - продолжал он напористо.
Сильно удивившись, я собрался перечислить предметы, но Мотэлэ, видя мое замешательство, остановил:
– - Немецкий, английский, идиш?...
– - Н-немецкий, -- признался я.
– - Сможешь перевести с английского?
– - П-попробую.
– - Меня интересует выделение кальция с мочой у больных сахарным диабетом, которых нам часто приходится оперировать.... Не читай, когда я говорюблядь!
– - заорал вдруг Мотэлэ, вырвал оттиск и швырнул на пол.
– - Это английский! Все равно ведь нихуянепонимаешь!
Старик-босяк в звании академика, с кучей орденов Ленина, все больше и больше нравился мне. Потрясенный, я глядел на Мотэлэ влюбленными глазами.
– - Обследуешь тридцать больных с диабетом в отделениях терапии и тридцать в хирургических отделениях: до и после операций. У каждого в течение двух недель будешь собирать ежедневно суточную мочу, из которой станешь отбирать пробы для определения концентрации кальция... Подумай, какие еще анализы могут понадобиться. Через три месяца жду от тебя статью с результатами твоей деятельности на этом поприще, -- ехидно добавил он и встал из-за стола.