Донор
Шрифт:
Я несколько раз выступал на институтских предвыборных собраниях, пытаясь помешать выборам, прекрасно понимая, что рою себе могилу, и разъяренно спрашивал:
– А если н-не родственник?!
– Мы не должны делать из этого парня директора только из-за его сомнительного родства с президентом Грузии, - вещал я.
– Он должен еще уметь оперировать и управлять институтом,потому что само собой ничего не делается, даже в Тбилиси.
– Иди учи грузинский, генацвале!
– крикнул кто-то, и зал дружно поддержал кричавшего.
– Г-господи!
– негромко сказал я.
– Вы заставляете меня верить, что у человека и вправду 50%
Зал начал гудеть.
– Он считает нас идиотами, этот умник БД!
– Громко выкрикнул, апеллируя к залу, претендент на директорское кресло.
– Нет, коллеги. Н-нет!
– Среагировал я.
– Но я м-могу ошибаться...
Зал засмеялся, перестав на мгновение топать ногами.
– Год назад мне принесли на отзыв докторскую диссертацию, представленную на Государственную премию, - продолжал я, пользуясь затишьем.
– Я п-прочитал и дал отрицательный отзыв. Царь попросил закрыть глаза и подписать положительное заключение, потому что автор - хороший человек. Я отказался. То, что отказался, понятно, - я притормозил, а зал продолжал демонстративно гудеть.
– Прежде чем вы начнете свистеть мне в след и бросать яйца... Нет! Не к-куринные! Свои!
– начал разъяряться я опять.
– Я никогда не считал себя провидцем, хотя те, кто служит под моим началом, могут с этим поспорить. Но тогда я заявил Царю: - Есть п-предел терпимости. Ваша всеядность п-приведет к тому, что именно этот парень, получивший с вашей помощью звание лауреата, придет в наш институт, займет ваше место и института не станет... Я ошибся в одном: я не предполагал, что это произойдет так быстро... Осталось дождаться, когда не станет института...
Зал замолчал. Он молчал, пока я спускался с трибуны, проходя к привычному месту в последнем ряду, пока демонстративно шумно усаживался, чтобы не слышать этой звенящей тишины. Тем же вечером я узнал, что выборы состоялись, и победил лауреат, собравший максимальное число голосов.
Сидя рядом с пьяным Кузьмой и периодически прикладываясь к бутылке, БД вновь и вновь возвращался к нестерпимо свербящей теме рушащихся жизненных устоев.
– Кто эти сукины дети, которые в одночасье, никого не спросив, отняли у меня и таких как я, как когда-то у моих родителей, а до этого у деда с бабкой, все: любимую работу, умных и преданных сотрудников, друзей, жилье, комфорт, любимые книги, картины...
– Не бзди, Борюша!
– Услышал БД сквозь шум мотора голос Кузи и понял, что без еды и после бессонной ночи быстро пьянеет, и говорит вслух то, о чем в последнее время старался вообще не думать.
Жизнь его родителей, его собственная жизнь, жизнь бабки и деда, как, впрочем, и жизнь большинства людей в бывшей лучшей, изнуренной стране, представляла собой неизбежную череду привычных лишений и несчастий, перемежающихся короткими почти счастливыми интервалами затишья, когда власти, катаклизмы и войны отдыхали, давая возможность снова встать на ноги и вернуться на короткий срок к относительно благополучной и безопасной жизни... до следующей атаки.
Они сидели в новой Кузиной квартире, в гостиной за круглым столом, полным дорогой и вкусной еды, от которой давно отвыкли. Растерянный БД стоял, держа в руках бутылку виски "Turkey", и, отпивая из горлышка, негромко говорил, обращаясь
– Почему это чеховское ружье, что висит в первом акте на стене, в п-последнем стреляет? И почему стреляет всегда не туда? Кто снимает ружье со стены, заряжает, направляет на меня или моих близких и спускает курок? Кто выдает лицензию и каковы квоты отстрела?
– Рыжий! Не горячись!
– Успокаивал его Кузьма.
– Все уладится. Посмотри на Даррел... Элегантная латышка возвращается домой. Мальчики выучат родной язык... Ты получишь лабораторию не хуже, чем в Тбилиси. Продолжишь занятия консервацией. Может, в Риге станешь еще удачливее.
БД отпил виски и продолжал, но уже спокойнее:
– Первый раз это чертово ружье выстрелило в семнадцатом, п-попав в деда с б-бабкой. Революция поотнимала у них дом в центре Киева, деньги, драгоценности, разделила семью на два враждующих лагеря. Им всем, к счастью, хватило ума не в-воевать друг с другом, однако жить вместе они уже не могли. Бабушка с дедом не приняли новую власть, но диссиденствовать и якшаться с белыми не стали. Однако перед Второй мировой войной, благодаря коммерческому таланту деда, жили опять благополучно в большой хорошо обставленной квартире, с дорогой посудой, столовым серебром и всеми вещественными аттрибутами прошлой и так хорошо им знакомой жизни.
– Бабушкина сестра, красавица Сара с ярко-синими глазами и черными еврейскими волосами, - продолжал БД, видя как внимательно его слушает московская публика, Даррел и даже сыновья, прекратившие молчаливую драку ногами под столом, - наоборот, заделалась яростной к-коммунисткой. Она осталась старой девой, носила сапоги, маузер, грубой выделки юбку и солдатскую гимнастерку. Ее старания были замечены и перед войной она стала секретарем Подольского райкома партии в Киеве.
– Даваайтэ выпэм, геенацвалэ!
– Заявила Даррел и потянулась к бутылке.
– Ну что за народ, эти латыши!
– Вспылил Кузя.
– Мало что ли людей в России погубили, теперь им еще свободу подавай.
– К-когда началась война, отца отправили в Архангельск принимать военные самолеты, поступавшие по лендлизу из Америки, - продолжал БД. Он отпил из бутылки, поглядел на Кузьму.
– Когда после войны мы вернулись в Киев, наша квартира была занята беженцами и дед с трудом получил в ней маленькую комнатку, в которой все мы стали жить. Однако самое ужасное мы узнали позже: бабушкину сестру, красавицу Сару, которая осталась в киевском подполье, немцы неприлюдно расстреляли в Б-бабьем Яру...
– Рыыженкый, может, хватыт, - вновь встряла Даррел, держа за руку младшего сына, у которого под глазом наливался красным будущий синяк. Публычно сыплэш сол в раны.
– Ты хотела позвонить в Ригу, подружка. Второй телефон на кухне, напомнил Кузя.
– П-после войны отец быстро делал карьеру военного инженера-к-конструктора и занимался модными тогда реактивными двигателями, сказал БД и поискал глазами Даррел.
– Однако безработный дед тоже не сидел без дела, и мы опять стали жить благополучно, в большой хорошо меблированной квартире в Ленинграде. Но т-тут кто-то опять снял ружье со стены и спустил курок. Отцу вспомнили, что во время войны он работал с американцами и посадили, обвинив в шпионаже. Мы опыть потеряли все... К счастью, отец просидел недолго, но вышел из т-тюрьмы больным человеком, с кучей неврозов, которые с переменным успехом потом всю жизнь лечила моя мама.