Дон Хуан
Шрифт:
Поэтому образ действий мой был похож на резню, устроенную внутри в больнице. За тем важным исключением, что я довольно быстро раздобыл-таки приличный нож.
Сейчас мне приходит в голову, что рассказывая о грозной охране, Изабелла, на свой странный лад, пыталась позаботиться обо мне и об остальных — спасти то, что осталось от моей бессмертной души, и заодно избежать кровопролития. Но все сработало с точностью до наоборот. Интересно, мучают ли ее теперь по ночам кошмары?
Меня —
Но, как я уже сказал, описывать мой путь подробно — зря тратить время. За одним исключением — капрал Васкес был там единственным, кто сумел завоевать мое уважение. Пускай на минуту, на исчезающий крохотный миг… но ему это удалось. Я его запомнил, маленького, тщедушного человечка с каплями пота на смуглой коже. Ему было страшно, очень страшно, и по очень веской причине — в ближайшие секунды он должен был умереть.
Понимаете, все дело в преодолении. Себя, обстоятельств, холодной воды или ожигающего огня, смертной муки или бездонного отчаяния — дело не в том, насколько они сильны, а насколько силен ты сам. Насколько ты готов переломить их сквозь себя и выйти победителем. Ну, пускай после этого ты умрешь. Но умрешь живым, а не мягким, безвольным телом. Это и есть преодоление себя. Самоотречение. Подвиг.
Я часто думаю, как предпочел бы умереть — и это никогда не было мечтой о мягкой постели. Наоборот — я хотел сдохнуть посреди горячей пустыни, окруженный яростными и сильными врагами, живыми и мертвыми, тянущимися волосатыми руками к моему горлу. И я бы хохотал, отплевываясь кровью, размахивая треснувшим прикладом ружья, и знал бы, что бог одобрительно смеется, глядя на то веселье, что я устроил тут, внизу.
Здесь ведь тоже все очень просто. Только очень наивные люди думают, что для того, чтобы быть отмеченным богом, нужно быть праведным и не творить зла. Я понял, что это работает иначе уже давным-давно. Бог — азартный игрок, ему не по душе унылые святоши, он уважает жесткие решения. Нестандартные ходы, удачливые авантюристы — вот его любимчики. Основывай империи или руби головы десятками — пока тебе везет, парень с небес смотрит на тебя с понимающей усмешкой. Оступишься — и он отвернется, потеряв интерес. Не останавливайся, мой юный друг, и не сбавляй темпа — и бог всегда будет на твоей стороне.
Вот на такие мысли меня натолкнул тот смешной солдат, капрал Васкес.
Ладно, про него как-нибудь в другой раз.
На площади перед церковью пусто и одиноко — но чуть в стороне, у колодца, пофыркивают лошади и доносятся ленивые голоса. Почему бы и не завернуть к ковбоям, не представиться, как это делают настоящие джентльмены?
Их, кстати, четверо, все обветренные, злобные степные волки. Они никого не боятся — слишком долго были в пустыне. Но и я их тоже не боюсь, и они это чуют. Пока я приближаюсь, на меня поглядывают, но не говорят ничего.
— Буэнос диас, сеньоры, — медленно говорю я, и слышу в ответ молчание. — Не видели ли вы поблизости священника?
— Если планируешь исповедаться, советую сделать это побыстрее, — роняет один из волков и сплевывает. Рыжая
— Будет стрельба? — интересуюсь. — Что же натворил этот человек?
— Меньше будешь знать — дольше будешь жить, — цитируют мне вечную истину. Что ж, и то верно. Быстрым шагом приближаюсь к деревянному зданию церкви. Возле него в беспорядке валяются какие-то пыльные перевернутые ящики, у водопоя продолжаются неспешные разговоры.
А время истекает.
***
Часть 3
До чего жарко было снаружи, я понял, только когда зашел в церковь. Казалось бы, простое дерево, потемневшее от времени, не должно давать такой термоизоляции — а поди ж ты. Наверное, это из-за каменного пола, от него прямо-таки тянуло прохладой. Да еще и высоченная двускатная крыша, из-за нее воздух свободно циркулировал по всему объему, и наиболее прохладный, как все мы помним из школьного курса физики, опускался вниз.
Ко мне.
Церковь была католической, и длинные ряды пустых лавочек добирались до самого алтаря. Или амвона, черт его разберет, я в этих вещах слаб. В темной вышине, куда не залетали солнечные лучи, гуляло эхо.
А где все, кстати? Прихожан, может, здесь и нет в это время суток, но священник же должен быть, наверное? Куда это он сбежал с рабочего места, может, испугался грозных парней снаружи? Мне, собственно, тоже следовало бы поторапливаться, если нет желания говорить с ними о жизни и выяснять, где они были во время Бостонского чаепития.
Не то, чтобы я так уж сильно боялся этих ковбоев, но все же имеется некоторая разница между атакой из-за угла в стиле «хитрый койот» и бездумным штурмом четырех подготовленных охотников а-ля раненый медведь.
— Святой отец… — мой голос кажется кряканьем хромой утки в чистой пустоте церкви. — Или кто-нибудь другой… Есть тут люди? Эгегей!
— Ш-ш-ш… — доносится до меня из будочки слева. Исповедальня, кажется, это называется. — Подойдите, пожалуйста. И тише, ради всего святого!
В будочке темно и тихо. Почти спокойно, но от парней снаружи, конечно, не защитит. За частой металлической сеткой видно фигуру в черном. Священник.
— Что привело вас сюда, сын мой? — спрашивает он дрогнувшим голосом. — Хотите рассказать о грехах и испросить прощения? Сейчас не самый подходящий момент. А может… — голос его чуть меняется, — может, вы пришли сюда защитить меня от волков, крови алкающих?
А что мне ему ответить? Понятия не имею, зачем я здесь!