Домовой
Шрифт:
– Интересно как. Такой, простите, если не так скажу, здоровенный мужик - и вдруг цветочки! Хозяин хмыкнул:
– Видно птицу по полету... Геолог?
– Ага.
– Такая, можно сказать, хрупкая девушка - и вдруг камни!
– Квиты! А только я не хрупкая. Я битая, мытая, катанная, в трех щелоках вареная, тремя зимами беленая.
Поспел чай. Саша бросил в чайник малиновый лист, в избе запахло летом. Вера разомлела, ей тут нравилось. Рискнула и бруснику попробовать, захрустела непротаявшим ледком.
Посидели еще немного, поболтали.
Вера разулась уже в темноте, расстегнула пряжки комбинезона. По ногам ощутимо дуло, даже в шерстяных носках стоять на полу было холодно. Она быстро взобралась на лежанку.
Это было невыразимо приятно - лежать на теплых кирпичах хорошо протопленной печи, вытянувшись всем телом, завернувшись в овчину, и слушать вой метели.
Саша еще возился у стола: он что-то забыл, вылезал из спальника, а лампу зажигать не стал - то ли гостью беспокоить не захотел, то ли лень было. Белое окно мерцало в темноте, видимо, Саше хватало этого ровного молочного света. Он чем-то звякал, что-то лилось... Вера пригляделась. Саша налил в глубокое, глиняное блюдце молоко, разбавил его кипятком из чайника. Потом поставил блюдце на пол, близко к подпечью. Вера удивилась: "Кошке, что ли? Вроде не видно было".
Наконец Саша улегся и скоро уснул.
Вера слишком устала и намерзлась, чтобы страдать по поводу ленинградских событий. Но обида все-таки была, хотя и прозвали Веру в институте "железным канцлером". Не очень-то она железная, вон и глаза на мокром месте. Вера плотно сжала веки, надеясь силой удержать слезы. Так в слезах и уснула.
И приснилась ей бабушка. А была она маленькая, сухонькая старушка, легкая на ногу, скорая на руку, острая на язык. Бабушка смотрела на Веру, подперев щеку крошечным кулачком, и приговаривала: "А и дитя ж ты мое горькое! Ягодка, сиротинушка... Кто ж тебя заслонит, оборонит, пожалеет!" А потом бабушка протянула руку и погладила Веру по щеке. И стало спокойно.
Сон прервался. Вера спала чутко, как любой привыкший к ночевкам в поле человек. Она сразу поняла: сон прервался потому, что... бабушкина рука легко касалась ее щеки. Маленькая, теплая, почти невесомая рука.
Вера расцепила ресницы. И не удержала мгновенной дрожи, хотя крикнуть ей даже в голову не пришло - не тот характер.
Прямо против ее лица светились зеленым фосфором огромные круглые глаза. Вера с ужасом уставилась в непроницаемые черные круги зрачков. Какое-то мгновение ее сознание балансировало на грани яви и обморока, и в это мгновение на щеке девушки замерла крошечная теплая ладошка. Потом ладошка исчезла, глаза метнулись и погасли. Послышался мягкий шлепок, словно на пол свалился кусок теста.
Вера резко села на лежанке, зашарила лихорадочно по карманам в поисках спичек. Нашла, торопливо чиркнула, осветила угол печи, пол... Ничего и никого.
Вера спустилась с лежанки, еще раз зажгла спичку. Ничего... Только блюдечко
Она снова забралась под овчину. Сон не шел. Но не померещилось же ей, в самом деле? Она человек лесной, к ночным шорохам и звукам привычна. Но эти глаза... Разумные, осмысленные, даже мудрые... И прикосновение ласковой руки... Так мог бы гладить щеку ребенок, жалея плачущую тетю. А ведь она плакала, уснула со слезами. Кто же ее пожалел?
Хозяин поднялся рано, еще и свет не брезжил. Вера слышала, как он растопил печь, подхватил ведра и вышел. В сенях долго возился: за ночь намело, привалило снегом дверь.
Вера встала, забросила на печь подушку и тулуп, причесалась. Вымела пол, подбросила дров в печь. И поймала себя на том, что делает это все озираясь, пристально вглядываясь в темные углы избы. Ночное видение не давало ей покоя. Но загудел огонь в печи, вкусно запахло размороженным во влажных полотенцах хлебом, солеными рыжиками, подсолнечным маслом - мир приобрел привычную устойчивость, реальность.
Саша сидел за столом напротив, ел солидно, крепко хрустя соленым огурчиком. В беседе выяснилось, что Лискин большой поклонник гастрономии как науки, почему и не держит консервов. Вера поделилась рецептом пирога, который можно приготовить за полчаса. Саша заинтересовался и обстоятельно записал рецепт в блокнот. Вообще этот ботаник был человеком основательным. Веяло от него уверенностью и несокрушимостью. И внешностью он напоминал былинного богатыря: широкоплечий блондин с голубыми добрыми глазами, борода в мелкое кольцо. Ее внимание привлекли странные действия Саши. Тот покрошил хлеб в деревянную мисочку, налил молока, разболтал сырое яйцо. И аккуратно поставил мисочку в подпечье, забрал оттуда глиняное блюдце.
– Кошка у тебя?
– спросила Вера, притаив дыхание. Саша глянул коротко из-под густых светлых бровей. Ответил нехотя:
– Нет. Не кошка.
– Кстати, Лискин, почему бы тебе кошку не завести?
– спросила Вера, косясь на мисочку в подпечье.- Или собаку. Лайку. У моих знакомых в Снежинке чудные лайчата есть. Хочешь - попрошу?
Саша внимательно посмотрел на Веру:
– Нет, не надо. Нельзя мне собаку заводить. А ты лучше вот что мне скажи...- Он помедлил, словно подбирая слова.- Не знаешь ли, есть в округе старые деревни? Ну, может, брошенные, из тех, что неперспективными называют. Или дома очень старые, откуда хозяева выехали?
– Старые дома? Что-то и не помню. Постой, в Вихореве есть улочки, на которых еще прошлого века пятистенки стоят. Некоторые заколоченные, хозяева в город подались. А на что тебе?
– Надо.- И Саша снова посмотрел на мисочку.
Тайн Вера не любила. Всяких там разговоров вокруг да около, намеков, экивоков. Поэтому спросила прямо:
– Лискин, что ты мне мозги пудришь? Какое отношение к кошкам, орхидеям, старым домам и ботанику из Новосибирска имеет вот эта мисочка с молоком? И кто в твоем доме по ночам смотрит большими зелеными глазами? И вообще, что происходит?