Домино
Шрифт:
Знай, ты больше никогда не придешь ко мне. Скажи мне только одно, кричит она, скажи мне, ты специально прикидываешься тупым, чтобы легче от меня отделаться, а? Специально? Сволочь. Она плюет ему в лицо и начинает рыдать. Нет, Токе, перестань. Она вырывается. Не тебе меня утешать, идиот. Она поворачивается, чтобы уйти.
Но, Роз… а как же Лулу?
Ты никогда не признавал отцовство. Я сама позабочусь о Лулу. И если ты когда-нибудь покажешься снова… то… знай, у тебя больше нет дочери.
Но, Роз, ты не можешь взять и…
Уж поверь, могу. Слезы исчезли.
Для счастья и несчастья действует одно и то же правило — закон Маттеуса: тому, у кого есть, нужно давать, и у него всего должно быть в изобилии; но у того, у кого нет, нужно забрать даже то, что у него есть. Странный принцип заключается в том, что состояние умножает и усиливает себя:
когда ты счастлив, то тебе попутный ветер: люди улыбаются, тебе предлагают работу, возвращают деньги с налогов, ты невыигрываешь в лотерею, потому что удачлив в любви. Но когда счастье отворачивается, то ты все еще не выигрываешь в лотерею, потому что неудачи преследуют тебя. Возникает трещина в любви, рушатся иллюзии, растет квартплата и ты падаешь с велосипеда, так что покривилось заднее колесо. Токе помогает мужчине подняться и сует ему коричневую денежную купюру, но велосипедист плюет ему в лицо и бросает купюру на землю. Ему, черт возьми, не нужно сочувствие. Сумасшедшая!
Сабатин приоткрывает дверь в комнату Фредерика. Его дыхание легкое и ровное. Бейсбольная бита стоит около письменного стола, плакат со Снуп Догом над его кроватью еле держится. Она отлично это знает. Он все еще спит с медвежонком. Она не осмеливается идти к Колетт, она так чутко спит, что ее легко разбудить. Франсуа сидит на кухне. Его глаза стеклянные. Бутылка вина, стоящая перед ним, вряд ли первая. Она садится напротив.
Ты можешь меня простить?
Как много раз они сидели вот так, напротив друг друга. Как много раз она смеялась над тем, что он сказал. Это доставляло ему радость. И ей.
Ты считаешь, мы должны говорить об этом? Могу ли я простить тебя? Простить, что ты разбила нашу жизнь? Он подавлен. Сабатин, ты помнишь, когда мы говорили о той синей картине, которую я закончил и которую ты не видела законченной? Тогда я сказал тебе, что я просто почувствовал, что закончил ее. Полностью закончил. Думаю, лучше поговорить об этом.
Но, Франсуа, я не такая. У меня все не так, и ты это отлично знаешь.
Это не только вопрос о том, что чувствуешь ты, как чувствуешь себя ты. Мы обещали друг другу… Франсуа встает, оставляет кран с холодной водой включенным, брызгает водой на лицо. Но разве сейчас это имеет значение. Все не важно. Все, что осталось, — это подмести после представления фантики и попкорн.
Наша жизнь была не такой. Это не было просто походом в кинотеатр, и ты тоже так не думаешь.
Я не знаю, что я думаю, но все разрушить решила ты, Сабатин.
Я не хотела разрушать… это было, просто… как будто меня больше не замечали. Говорят, что
Что я должен сказать в свое оправдание?
Это не обвинение, Франсуа. Это же мне… она сидит и смотрит в потолок, пока слезы текут по ее шее… мне стыдно. Стыдно, что моя жизнь рухнула. Я просто не могла по-другому.
Я это слышал. И знаешь что? Мне кажется, тебе надо идти своей дорогой.
А как же дети? Как же они? Всхлипывает Сабатин. Они что-нибудь знают?
Может быть, ты не чувствовала себя увиденной,он произносит слово с насмешкой, не чувствовала, что тебя чествовали, что за тобой ухаживали, как за принцессой. Но я на самом деле хороший отец и неплохой добытчик. Естественно, я не вмешивал в это детей.
Ты пьян, Франсуа, и это не с сегодняшнего дня. Может, мне остаться переночевать? На диване.
Проваливай к своему Дон Жуану и пусть он отымеет тебя, это же единственное, чего ты хочешь. Я не хочу тебя видеть.
Франсуа, перестань! Позвони мне завтра, ладно? Позвони мне. Я буду у Берт.
Улица тиха. Одинокая машина. Ставни и ворота закрыты. Двое крепко обнимают друг друга. В некоторых окнах горит свет. Что делают люди, когда не спят? Звук на улице, четыре тона, как флейта, — откуда они?
Метро закрыто. Она ловит такси. Улица Драгон.
Простите? Шофер поворачивается к ней.
Улица Драгон, говорит она так, чтобы он ее услышал. Номер 15.
Берт не спит. Сидит в гостиной, завернувшись в одеяло. Бледная. Пойдем, Саба, я заварила чай.
Не снимая куртки, она усаживается на стул. Что она наделала?Что же я наделала?
Ты должна пойти и стереть тушь, она уже вся на твоих щеках.
Сабатин снова входит в гостиную. Я просто не понимаю, что я сделала.
Ты же иначе не могла. Венеция была прекрасной?
Сабатин пожимает плечами. Бе-Бе, я чувствую себя такой… виноватой.
Существует ли что-то более невинное, чем влюбленность? Нет, я просто спрашиваю. Разве ты не поступила в согласии с собой? На самом деле, я думаю ты, вопреки всему, проявила уважение к Франсуа, не обманывая его.
Да нет же, Бе-Бе, я лгалаему.
Но недолго.
К честности, знаешь, не применимы степени сравнения.
Оставь свои детские представления, слышишь? Есть люди, у которых годами длятся отношения. Разве это не более предосудительно, чем то, что сделала ты? Человек совершает ошибки не в силу того, что делает, но в силу того намерения, которое скрывается за поступком. Намерение — вот что главное. И твоим намерением не было причинить ему боль. Ты это сделала, да. Но это не было чем-то, что ты сделала специально.Ошибаться в любви не то же самое, что не любить. И, может быть, кто знает, может быть, вы с Франсуа справитесь с этим?