Домик в Буа-Коломб

Климова Маруся

Он был там всего лишь один день — они приехали туда с его женой и дочкой, и у самого океана на белом мелком песочке оставили машину — там было много машин, и много народу, все загорали и купались. У его жены не оказалось купальника, и Пьер дал ей свои старые тренировочные брюки, обрезанные по колено, которые, в случае необходимости, заменяли ему плавки, — она купалась без лифчика — так делали во Франции почти все женщины, правда, пока она шла к воде, она закрывала грудь руками, а уже потом в воде плавала, как хотела.

По Парижу Пьер не любил ездить на машине из-за трудностей с парковкой, все было занято, и машину невозможно

было поставить, поэтому он предпочитал перемещаться на метро. Но Диму встретить он согласился, это было недалеко, — у ближайшей станции метро Пон де Леваллуа, куда от его дома было двадцать минут ходьбы, а на машине вообще пять минут. Нужно было пройти через два моста над железнодорожными путями, где внизу ходили электрички, потом перейти через мост над Сеной, внизу был островок де ля Жатт (который Пьер, любивший игру слов, называл «Иль де ля Шатт», что на арго означало «Остров Пиписьки»), справа вдали виднелись огромные небоскребы Дефанс — это был квартал, построенный в подражание американским небоскребам — Пьер говорил, что архитектор, соорудивший этот квартал, страдает мегаломанией, — и там неподалеку было метро.

Маруся потом видела Дефанс, действительно, похоже на Америку, огромные блестящие дома по сто этажей, и подъемник, — можно полюбоваться сверху на пейзаж. Фонтанчики, бассейн с разноцветными огнями и вода вечером становится зеленая и фиолетовая. А в подземельи там метро и автобусы — так приятно и тихо, пахнет сыростью, как в погребе, и уютно…

Когда Пьер подъехал к метро, Дима сидел на паребрике мостовой, в белой рубашке и джинсах. Оказалось, что он свободно говорит по-французски, потому что в детстве Дима жил в Швейцарии вместе с родителями, которые там работали, занимались геологией. Дима вообще говорил без умолку, он говорил постоянно, остановить его было невозможно, а когда говорить уже становилось не о чем, он начинал приплясывать, прищелкивая пальцами, и напевать какие-то неизвестные мелодии. Дима очень любил джаз. В карманах у него были конфетки, которые он доставал и по одной давал Пьеру: Пьер жадно их ел.

* * *

Пьер хотел стать знаменитым писателем, но он никак и ни на чем не мог подолгу сосредоточиться. Он знал, что он ЕСТЬ. И Бог тоже ЕСТЬ. Они вместе онтологические существа. И его родители тоже ЕСТЬ. Каждое существо ЕСТЬ само по себе. Каждое существо прекрасно, но только человеческое существо, кошек и собак Пьер ненавидел, так как считал, что они воруют частичку любви, которая могла бы попасть к нему. Если он видел, что юноша обнимает собаку, а рядом стоит девушка, он говорил:

— Вот зоофил! Он это делает потому, что не решается обнять свою подругу! Потому что это — табу!

Он любил только гусей и лошадей, потому что их можно было есть. Гуляя по лугу, он иногда останавливался и наблюдал великолепных лошадей — жеребцов и кобыл, он подзывал их ржанием — он научился ржать, как настоящий конь. Вообще-то, он звал кобыл, но часто приходил жеребец, а Пьер не любил особей мужского пола, он их боялся, он любил только женщин.

Не так давно Пьер выгнал из дома Марину. Марина была странница, она ходила по Парижу с двумя дочками, а в рюкзаках у них были книги, жития святых и евангелия, уже начатые тюбики с кремом и деодоранты, конфеты в разорванных бумажках, расчески с обломанными зубьями и еще много-много всего. Они пришли к Пьеру, потому что им негде было жить,

а Пьер принимал у себя всех. Марина каждый день молилась Богу, дочек она отправляла спать, а сама молилась. У нее было худое лицо, черные кустистые брови и огромные черные глаза. Пьер терпел два дня, а на третий день поздно вечером объявил:

— Марина, сегодня ты спишь со мной!

Марина посмотрела на Пьера, на его обвисшие щеки в красных прожилках, на его нос с растущими на нем волосами, на обломки гнилых зубов, торчащие из-под седых усов над губами, растянутыми в похотливой ухмылке, немного подумала и, встав на колени, стала молиться о спасении души Пьера. Пьер сидел рядом на кровати, уперев локти в колени и с восхищением смотрел на Марину. Он ждал, что вот сейчас она помолится, разденется, ляжет рядом с ним, и они проведут вместе упоительную ночь. Девочки были тут же, они крестили Пьера и приговаривали: — Изыди! Изыди! Нечистая!

Пьер добродушно улыбался и осматривал их крепкие ножки и юбочки, под которыми угадывались ягодицы. Но Марина встала с колен и ушла. Она ушла, забрав с собой девочек, хотя был уже час ночи, и электрички больше не ходили. Она просила Пьера разрешить им остаться хотя бы до утра, но Пьер был неумолим, он специально дотянул до такого позднего часа, чтобы поставить Марину в безвыходное положение и вынудить ее спать с ним.

Не могла же она ночью вместе с девочками идти неизвестно куда, но она все равно ушла. Вспоминая об этом, Пьер чесал яйца и задумчиво говорил:

— Я просто хотел, чтобы она ушла, поэтому и попросил ее спать со мной. Но вообще-то она прекрасно устроилась, я тут видел ее на вокзале, она, кажется, нашла себе мужика и живет с ним…

* * *

«Самые прекрасные слова в русском языке — это самец и самка. Но люди их не любят, потому что это табу. Я написал открытку одной девушке, которая мне очень нравится: „Моя любимая самка, я приеду, чтобы спать бок о бок с тобой. Твой Пьер.“ Но она почему-то очень обиделась и сказала, чтобы я ей больше не писал и не звонил. И ее муж сказал, что разобьет мне морду. Это странно. Когда я приезжал в Ленинград, я жил у них на квартире.

Ее муж тогда уехал жить к своей матери, а я остался с ней вдвоем в пустой квартире. Наверное, нужно было попросить ее спать со мной, но я каждую ночь мирно шел спать один в свою комнату. А надо было ей сказать: „Давай спать вместе!“ Она, наверное, стеснялась предложить мне это сама. Поэтому я решил написать ей эту открытку, надеясь, что она как бы в шутку ответит мне, но на самом-то деле мне сразу же станет ясно, что она хочет спать со мной бок о бок, и я приеду в Петер, а еще лучше пришлю ей приглашение. Однако, она очень разозлилась.»

«Вчера у меня ночевала Марина. Марина — это странница. Она бродит везде со своими двумя девочками. У них на головах платки, и они молятся Богу. Она ночевала у меня одну ночь, а потом я сказал ей:

— Марина! Сегодня ты спишь со мной!

Она встала на колени и стала молиться, а девочки стояли рядом, крестили меня и причитали:

— Изыди! Изыди!

Они очень хорошенькие. Я не педофил, но через пару лет они совсем созреют. Они скоро достигнут половой зрелости. По-русски есть слово „сладкий страсть“. Это слово мне очень нравится. Я хотел поцеловать одну девочку, но она отскочила. А вторую я все же успел поцеловать, она еще маленькая, я для нее как отец.»