Домби и сын
Шрифт:
— Ты не смотри на нее, — сказала м-съ Браунъ, — она y меня такая странная. A вотъ м-ръ Каркеръ…
— Tс! — сказалъ Точильщикъ, осторожно осматриваясь во вс стороны, какъ будто м-ръ Каркеръ сгоялъ и подслушивалъ гд-нибудь за угломъ. — Тише, пожалуйста!
— A что? Разв онъ здсь?
— Какъ знать? — бормоталъ Робинъ, бросая робкій взглядъ на амбаръ бутылочнаго мастера, какъ будто его хозяинъ скрывался тамъ между громадами стклянокъ.
— Хорошій хозяинъ? — спросила м-съ Браунъ.
Робинъ кивнулъ головой и прибавилъ тихимъ голосомъ:
— Проницателенъ такъ, что Боже
— За городомъ живетъ?
— За городомъ, y него собственная дача, a только теперь мы живемъ не дома.
— Гд же?
— На квартир, недалеко отъ м-ра Домби.
Вдругъ молодая женщина бросила на него такой пытливый взоръ, что Робинъ совсмъ растерялся, и, не зная самъ, что длаетъ, налилъ ей еще стаканъ вина. Стаканъ опять не былъ принятъ.
— Вы, чай, помните м-ра Домби? — продолжаль Точильщикъ, — мы о немъ, бывало, часто съ вами толковали.
Старуха сдлала утвердительный жестъ.
— Ну, такъ вотъ м-ръ Домби слетлъ намедни съ лошади и разбился. Поэтому мой хозяинъ и перехалъ въ городъ, чтобы чаще видться съ м-ромъ Домби или съ м-съ Домбй.
— A они уже подружились, голубчикъ? спросила старука
— Кто?
— Онъ и она.
— То есть м-ръ и м-съ Домби? Почему мн зыать?
— Не они, цыпленочекъ ты мой, a твой хозяинъ и м-съ Домби, — возразила старуха вкрадчивымъ тономъ.
— Не знаю, — сказалъ Робинъ, озираясь вокругь, — можетъ, и подружились. Какъ вы любопытны, бабушка Браунъ! По-моему, знай себя, и будетъ съ тебя! Лучше держать языкъ за зубами. Право!
— Да вдь бды тутъ нтъ, касатикъ! — воскликнула старуха съ дикимъ смхомъ и хлопая руками. — Какой ты нынче скрытиый Робинъ! вотъ что значитъ попасть въ люди. Ну, a все-таки бды тутъ нтъ.
— Нтъ-то нтъ, оно, пожалуй, и такъ, — возразилъ Робинъ, бросая опять отчаянный взглядъ на бутылочный амбаръ, — a болтать, по-моему, никакъ не слдуетъ даже о пуговицахъ моего хозяина. Я вдь знаю, что говорю. Лучше повситься или утопиться, чмъ заводить что на его счетъ. Я бы вамъ ни за что не сказалъ его имени, если бы вы сами не знали. Говорите о чемъ-нибудь другомъ.
Между тмъ, какъ Точильщикъ опять повелъ глазами по площадк, старуха сдлала тайный знакъ своей дочери. Понявъ смыслъ этого мгновеннаго жеста, Аіиса отвела глаза отъ мальчишки, который ихъ угощалъ, и сла, какъ прежде, закутавшись въ свой плащъ.
— Робинъ! — сказала старуха, приглашая его на другой конецъ скамейки. — Ты всегда былъ моимъ ненагляднымъ любимцемъ… былъ или нтъ? Ну, говори же, касатикъ, да или нтъ.
— Да, бабушка, да! — отвчалъ Точильщикъ, длая прежалкую гримасу.
— И ты могъ меня оставить! — сказала старуха, обвивая руками его шею. — Ты убжалъ, да и нропалъ, и нтъ о теб ни слуху, ни духу, мошенникъ ты этакій! Что бы теб хоть разъ какъ-нибудь забжать къ старымъ друзьямъ и подать о себ всточку! Такъ нтъ, плутяга, загордился, ой, ой!
— Поди-ка попробуй пожить съ такимъ хозяиномъ, какъ мой, — заголосилъ въ отчаяніи Точильщикъ, — онъ видитъ, кажись, за тридевять земель и знаетъ побольше всякаго чорта. Поневол тутъ загордишься, да и прикусишь языкъ.
— Стало быть, ты никогда не навстишь меня, Робинъ? — вскричала м-съ Браунъ. — Никогда ты не придешь ко
— Нтъ, нтъ, бабушка, приду. Съ чего ты накинулась? приду, говорятъ теб.
— Ай же соколикъ! вотъ это хорошо! Люблю дружка за обычай, — кричала старуха, осушая слезы на своей щек и сжимая его въ своихъ объятіяхъ. — Придешь на старое мсто, Робинъ?
— Да, бабушка.
— Скоро, касатикъ?
— Скоро.
— И часто будешь ходить, голубчикъ ты мой?
— Да, да, да, — отвчалъ Робинъ скороговоркой, — буду ходить часто, бабушка, ей Богу.
— Ну, любезный, если ты не врешь, — сказала м-съ Браунъ, поднявъ руки и закинувъ голову назадъ, — я никогда не подойду къ твоей квартир, хотя и знаю, гд ты живешь, никогда не заикнусь о теб, мой голубчикъ, никогда!
Это восклицаніе послужило каплей утшенія для бднаго Точильщика, и онъ, взявъ руку м-съ Браунъ, умолялъ ее со слезами на глазахъ, чтобы она, ради Бога, не разстраивала его счастья. М-съ Браунъ согласилась, и въ доказательство еще разъ заключила въ нжныя объятія своего закадычнаго друга. Вставъ, наконецъ, со скамейки, чтобы идти за дочерью, она приложила палецъ къ губамъ и шепотомъ начала просить денегъ.
— Шиллингъ, мой милый, или хоть полъ-шиллинга, ради стараго знакомства! Я бдна, кормилецъ, a моя дочь, — м-съ Браунъ оглянулась черезъ плечо — это вдь дочь хмоя… она моритъ меня и голодомъ, и холодомъ.
Но когда Точильщикъ сунулъ шиллингъ въ ея руку, Алиса, быстро обернувшись назадъ, выхватила монету и бросила на полъ.
— Какъ, матушка! — вскрикнула она, — опять деньги! деньги съ начала до конца! Разв ты забыла, что я говорила теб только-что? Молодой человкъ, можете взять вашу монету.
Старуха страшно застонала, когда y нея вырвали деньги, но, не смя прекословить, поковыляла за своей дочерью въ переулокъ, выходившій отъ этого двора. Ошеломленный Точильщикъ, наблюдавшій ихъ съ своего мста, вскср увидлъ, что об женицины остановились и вступили между собою въ жаркій разговоръ, при чемъ молодая не разъ длала рукою грозное движеніе, относившееся, вроятно, къ предмету ея рчи.
— Вотъ тутъ и валандайся съ этой сволочью, — думалъ Точильщикъ, продолжая свои безмолвныя наблюденія съ высоты каменной скамейки. — Не было печали, черти накачали. Ну, если этой вдьм когда-нибудь придетъ въ голову выполнить свои угрозы… a впрочемъ чего я робю? не Маусаиловы же вка проживетъ. негодная старушенка: авось какъ разъ издохнетъ черезъ годъ, a можетъ, и раньше, и тогда вс концы въ воду.
Успокоивъ себя такими основательными предположеніями, Робинъ соскочилъ со скамейки и весело направилъ шаги къ контор Домби и Сына въ полной готовности дожидаться новыхъ приказаній своего грознаго владыки.
Однако, при взгляд на грознаго владыку, засдавшаго въ контор, Точильшикъ затрепеталъ и затрясся всми суставами, ожидая заслуженныхъ упрековъ за сношенія съ м-съ Браунъ. Но упрековъ не было. М-ръ Каркеръ, по обыкновенію, вручилъ своему слуг утреннюю пачку бумагъ для м-ра Домби и записочку для м-съ Домби, при чемъ только кивнулъ головою, рекомендуя быть осторожне и держать ухо востро: таинственное предостереженіе, стоившее всякихъ угрозъ и наказаній для запуганнаго парня.