Домби и сын
Шрифт:
— Мое мнніе то, — продолжалъ м-ръ Фидеръ, — какъ скоро умный человкъ набилъ карманъ, на немь лежитъ непремнная обязанность передать свои дла. Ужъ лучше меня, признаться сказать, Блимберу не отыскать достойнаго преемника въ цломъ свт. Ну, a если Корнелію взять въ руки, она будетъ чудесной женой. Это ясно, какъ день.
Въ отвтъ на это, м-ръ Тутсъ импровизируетъ великолпный панегирикъ Флоренс Домби и таинственно намекаетъ, что онъ готовъ съ отчаянія разбить себ черепъ. М-ръ Фидеръ говоритъ, что это было бы черезчуръ безразсудно, и, утшая закадычнаго друга, рисуетъ портретъ Корнеліи съ
Такъ проводятъ вечеръ закадычные друзья. Когда наступила ночь, м-ръ Тутсъ провожаетъ домой м-ра Фидера и разстается съ нимъ y воротъ докторскаго дома. Но лишь только Тутсъ исчезъ, Фидеръ опять спускается внизъ и бродить одинъ по морскому берегу, обдумывая планы будущей жизни. И слышится ему въ говор морскихъ волнъ, что д-ръ Блимберъ съ отверстыми объятіями, вручаетъ ему ученую Корнелію, и уже видитъ Фидеръ, какъ докторъ передльшаетъ свой домъ и окрашиваетъ его въ яркую краску. Вс эти мечты до безконечности разнживають классическое сердце Фидера, магистра всхъ искусствъ.
М-ръ Тутсъ равномрно бродитъ взадъ и впередъ, любуется на футляръ, въ которомъ хранится его драгоцнный брилліантъ, и въ плачевномъ состояніи духа взираетъ на окно, гд мерцаетъ огонекъ, и гд, думаетъ м-ръ Тутсъ, сидитъ Флоренса за ночной работой. Но ошибается Тутсъ. Флоренса давнымъ-давно покоится сладкимъ сномъ въ своей спальн, и въ душ ея стройно возникаютъ одна за другой минувшія сцены, отрадныя и вмст грустныя для любящаго сердца. Комната, гд мерцаетъ огонекъ, принадлежитъ м-съ Скьютонъ, выступившей теперь на ту же сцену, гд нкогда страждущій мальчикъ закончилъ послдній актъ возникающей жизни. Ta же сцена разыгрывается и теперь, но какъ она противоположна прежней! Старуха не спитъ, старуха стонетъ и ворчитъ. Грязная и омертвлая, она дико мечется на своемъ болзненномъ одр, и подл нея, въ ужас отъ совершеннйшаго равнодушія при взгляд на предсмертныя муки, сидитъ Эдиь. Что же говорятъ имъ морскія волны во мрак ночной тишины?
— Каменная рука… огромная, страшная рука… Эдиь, за что же она хочетъ поразить меня? Разв ты не видишь, Эдиь.
— Ничего нтъ, матушка. Это лишь мечты вашего воображенія.
— Мечты, все мечты! Да посмотри сюда, будто ужъ ты ничего не видишь?
— Право, ничего нтъ, матушка. Разв я сидла бы такъ спокойно, если бы тутъ было что-нибудь.
М-съ Скьютонъ вздрагиваетъ и дико смотритъ на дочь.
— A зачмъ ты такъ спокойна? Теб ничего, все ничего. Вотъ она… воть опять эта страшная лапа, нтъ, это не мечта! Мн тошно на тебя смотрть, Эдиь!
— Очень жаль, матушка.
— Жаль! Теб всегда чего-нибудь жаль… да только не меня!
И съ этими словами она испускаетъ пронзительный вопль. Перебрасывая голову съ боку на бокъ, брюзгливая старуха еще разъ напоминаетъ о своихъ материнскихъ правахъ и распространяется о дочерней неблагодарности. Ей приходитъ на мысль другая несчастная мать, которую он встртили, и при этомъ она длаетъ общее заключеніе, что вс превосходныя матери терпятъ невзгоды отъ дтей. Продолжая безсвязную болтовню, она вдругъ останавливается, смотритъ на свою дочь, жалуется, что сходитъ съ ума, и скрываетъ подъ подушку свое лицо.
Эдиь изъ состраданія нагибается къ ней и говоритъ.
— Эдиь! мы скоро подемъ домой, не правда ли? Уврена ли ты, что я ворочусь домой?
— Да, матушка, да.
— A зачмъ онъ сказалъ, какъ бишь его? я всегда забываю имена… зачмъ выговаривалъ майоръ это гадкое слово? вдь онъ выговорилъ его, Эдиь? да или нтъ?… со мной не будетъ этого, не будетъ, не будетъ!
Опять и опять больная старуха заглядываетъ въ уголъ и видитъ каменную руку, протянутую, говоритъ она, изъ какого-то гроба, и готовую ее поразить. Наконецъ, опускается рука, и старуха, скорченная и сгорбленная, недвижно лежитъ на постели, и половина ея гршной плоти — смердящій трупъ,
Но этотъ трупъ расписанъ, разрумяненъ, расфранченъ и выставленъ на поруганіе солнцу, вызжаетъ по временамъ изъ воротъ отеля и, катаясь, таращитъ впалые глаза на проходящую толпу въ надежд еще разъ завидть добрйшее созданье, превосходнйшую мать, которая терпитъ горе отъ непокорной дочери. Да, м-съ Скьютонъ все еще продолжаетъ кататься по берегу моря, но втеръ не дуетъ освжающей прохладой на омертвлое лицо, и въ говор океана не слышится ей отрадное слово. Она лежитъ и прислушивается по цлымъ часамъ къ плеску волны; но дикъ и мраченъ этотъ голосъ, и падаетъ онъ тяжелой тоской на ея слухъ, и тусклые взоры, устремленные вдаль не видятъ ничего, кром страшной картины опустошенія между небомъ и землею.
Флоренсу видитъ она рдко и никогда не можетъ на нее взглянуть безъ кислой гримасы, обнаруживающей ея крайнее недоброжелательство. Эдиь безотлучно сидитъ подл и удаляетъ Флоренсу отъ болзненнаго одра. Одинокая въ своей спальн, Флоренса вся дрожитъ при мысли о смерти въ такомъ образ и часто, просыпаясь среди тревожныхъ видній, съ трепетомъ озирается вокругъ, какъ будто смерть уже пришла. Никого нтъ при больной, кром Эдии, и хорошо, что посторонніе глаза не видятъ отвратительной жертвы. Дочь, и только одна дочь — свидтельница послдней борьбы между жизнью и смертью.
Исчезаетъ даже послдняя тнь на мертвенномъ лиц, и густое покрывало скрываетъ отъ глазъ туманный свтъ. Ея блуждающія подъ одяломъ руки, соединяются одна съ другой, протягиваются къ дочери, и изъ напряженной груди еще разъ вырывается голосъ:
— Не я ли вскормила тебя!
Но это былъ уже не человческій голосъ… Эдиь становится на колни и, наклоняясь къ уху умирающей, отвчаетъ:
— Мать можешь ли ты меня слышать?
Впалые глаза открываются, и голова усиливается сдлать утвердительное движеніе.
— Помнишь ли ты ночь передъ свадьбой?
Голова остается безъ движенія, но выражаетъ, однако, какимъ-то способомъ утвердительный отвтъ.
— Тогда я сказала, что прощаю твое участіе въ въ ней, и молилась, чтобы Богъ простилъ меня. Я сказала, что все кончено между нами. Теперь повторяю то же. Поцлуй меня, мать.
Эдиь прикасается къ блымъ губамъ, и на минуту все затихло. Потомъ скелетъ Клеопатры, съ двической улыбкой на устахъ, еще разъ длаеть усиліе приподняться съ ностели.
Задернемъ розовыя занавси. Другое что-то пробгаетъ по нимъ кром втра и облаковъ. Плотне задернемь розовыя занавси.