Домби и сын

Диккенс Чарльз

Старуха облокотилась на столъ и, закрывъ лицо обими руками, притворилась чрезвычайно растроганной, a можетъ быть, она и не притворялась.

— Кончено, матушка. Я все сказала. Теперь, надюсь, ты не заикнешься о моихъ обязанностяхъ къ теб. Твоя молодость, конечно, прошла такъ же, какъ и моя. Тмъ хуже для насъ обихъ. Не буду ни упрекать тебя, ни оправдывать себя. Къ чему? зачмъ? Все ршено и покончено давнымъ давно. Я не дитя, и ты не сестра благочестиваго краснобая, засдающаго въ

суд. Длить намъ нечего, и авось ты не станешь переливать изъ пустого въ порожнее. Мы довольно знаемъ другъ друга.

И, однако, при всемъ униженіи она была красавицей въ полномъ смысл этого слова. Самый поверхностный наблюдатель не могъ не замтить изящества и рдкой правильности ея формъ даже въ минуты бшеной злобы, исказившей черты ея лица; когда, наконецъ, это лицо успокоилось, и въ прекрасныхъ черныхъ глазахъ, обращенныхъ на огонь, заискрилось чувство грусти, ея фигура, измученная и усталая, представляла совершеннйшее подобіе падшаго ангела, осужденнаго на безконечныя страданія въ юдоли плача и скорбей.

Нсколько минутъ длилось молчаніе съ обихъ сторонъ. Старуха, любовавшаяся исподтишка на свою дочь, осмлилась протянуть къ ней черезъ столъ свою руку и, не встрчая сопротивленія, прикоснулась къ ея лицу и начала разглаживать волосы. Алиса не сдлала никакого движенія. Ободренная этимъ спокойствіемъ, старуха стремительно подбжала къ ней, скинула ея башмаки и набросила на ея плечи какое-то подобіе сухого платья. Во все это время она бормотала безсвязныя ласки и съ напряженнымъ вниманіемъ всматривалась въ черты ея лица.

— Ты очень бдна, матушка? — спросила Алиса, осматривая жалкую избенку.

— Горько бдна, мое дитятко.

На лиц старухи выразился какой-то неопредленный испугъ. Быть можетъ, любуясь дочерью, она припомнила одну изъ ужасныхъ сценъ, какія должны были повторяться часто въ ея борьб съ отвратительной нищетой, или, можетъ быть, ее взволновало опасеніе за будущую судьбу воротившейся дочери. Какъ бы то ни было, старуха остановилась передъ Алисой съ самымъ покорнымъ видомъ, опустила голову и какъ-будто умоляла о пощад.

— Чмъ ты живешь, матушка?

— Милостыней, мое дитятко.

— И воровствомъ?

— Да, по-временамъ и воровствомъ, да только ужъ какое мое воровство? Я стара, хила и начинаю всего бояться. Бездлку какую-нибудь съ мальчишки или двченки, и то все рже и рже. A вотъ я недавно слонялась за городомъ, лебедушка моя, и подмтила недурную поживу. Я караулила.

— Караулила?

— Я не спускала глазъ съ одной семьи, мое дитятко, — продолжала старуха умоляющимъ тономъ, предупреждая возраженіе и упреки.

— Съ какой семьи?

— Тс!.. Не сердись на меня, лебедушка. Я это длала изъ любви къ теб,

поминая свою заморскую красотку.

Старуха взяла и поцловала ея руку. Въ глазахъ ея опять выразилась просьба о пощад.

— Это было давненько, мое дитятко: я пробиралась за угломъ и тутъ мн удалось заманить къ себ его маленькую дочь.

— Чью дочь?

— Не его, Алиса, не его. Что ты на меня такъ сердито смотришь? Право не его. Это не можетъ быть.

— Чью же? Ты сказала, его дочь.

— Да не кричи такъ громко. Ты пугаешь меня, касатушка. Дочь м-ра Домби, только м-ра Домби. Съ той поры я видала ихъ сплошь да рядомъ. Я видала и е_г_о.

При послднемъ слов старуха съежилась и отпрянула назадъ, какъ будто боялась взрыва ярости въ своей дочери. Но хотя лицо Алисы, постоянно обращенное на мать, выражало сильнйшее негодованіе однако она не тронулась съ мста, только кулаки ея тсне прижались къ груди, какъ-будто она хотла этимъ удержать ихъ отъ нападенія при внезапной злости, которая ею овладла.

— Какъ мало онъ думалъ, кого видлъ передъ собой! — взвизгнула старуха, подымая сжатые кулаки.

— И какъ мало онъ объ этомъ заботился! — проворчала Алиса сквозь зубы.

— A мы стояли съ нимъ лицомъ къ лицу. Я разговаривала, и онъ разговаривалъ. Я сидла и караулила, когда онъ ходилъ въ рощ между деревьями. При каждомъ шаг я посылала ему вслдъ тысячи чертей и проклинала его на вс корки.

— Большое ему дло до твоего проклятья! Онъ, я думаю, живетъ себ припваючи.

— Да, ему ни чорта не длается…

Старуха остановилась, такъ какъ лицо и вся фигура ея дочери исказились страшнымъ образомъ. Казалось, ея грудь хотла лопнуть отъ напряженій подавляемой злобы. Ея усилія задушить въ себ эту бурю были столь же страшны, какъ и самая ярость. Однако, ей удалось преодолть себя, и посл минутнаго молчанія она спросила:

— Онъ женатъ?

— Нтъ, лебедушка.

— Женится, можетъ быть?

— Не знаю, a кажись, что нтъ. Но его начальникъ и пріятель женится, и вотъ гд мы поздравимъ его такъ, что самъ дьяволъ въ присядку запляшетъ предъ его глазами!

Старуха кричала и прыгала, какъ вдьма въ полномъ разгар сатанинской вечеринки.

— Мы натшимся, говорю теб, по горло, и эта женитьба отзовется ему на томъ свт. Помяни мое слово.

Дочь бросила на нее вопросительный взглядъ.

— Но ты измокла, моя касатка, устала, какъ собака, и проголодалась, какъ волчица. Чмъ бы тебя накормить и напоить?

Старуха бросилась къ шкафу и, вытащивъ нсколько полупенсовъ, звякнула ими объ столъ.

— Вотъ моя казна, вся тутъ, и больше — ничего. У тебя нтъ деньженокъ, Алиса?