Домашняя готика
Шрифт:
– Зовите меня Джонатан. – А откашлявшись, добавил: – Простите. Это вовсе не обязательно. Вы можете звать меня профессор Хэй, если хотите. Вернее, можете звать меня Джонатаном, если хотите.
Саймон, который к тому моменту решил вовсе не называть его по имени, окончательно смутился.
Хэй пригласил Саймона остаться на ужин в Уивелл-колледже. Почему-то Саймон не смог отказаться. И что теперь делать? Мать оказала ему медвежью услугу, годами вбивая в голову, что есть следует только в семейном кругу. Впрочем, Хэй не в курсе психологических проблем Саймона, и это должно
– Чудный колледж. – Харбард, раскинув руки, коснулся стен по обе стороны от себя. Как будто занимал позицию, чтобы столкнуть Саймона с лестницы. – Как страна безвременья по сравнению с Университетским колледжем Лондона. Хотя Джону, похоже, нравится. Мне бы не подошло. Я – лондонский парень до мозга костей. И наша с Джоном работа… ну, не хотелось бы мне быть запрятанным в эдаком элитном анклаве. Вот в чем проблема Кембриджа…
– Я, пожалуй, пойду, – прервал его Саймон. – Не хочу опоздать.
Харбард устроил настоящее шоу из простого взгляда на часы.
– Безусловно, – торжественно объявил он. – Ну, думаю, скоро увидимся.
Саймону не нравился американский акцент профессора, как и его манера заказывать выпивку: «Могу я получить стакан австралийского красного? И кстати, от стакана газированной минеральной воды я тоже не отказался бы. Может, даже со льдом?» Будь Саймон барменшей из «Бурой коровы», он воспринял бы слова Харбарда буквально и ткнул его носом в холодильник.
Тяжелые шаги профессора затихли. Саймон достал мобильный. Он собирался позвонить Марку Бретерику, но неожиданная ярость Чарли заставила его пожалеть обо всем, даже о том, чего не совершал. К черту, он это сделает. Нагоняя и так не миновать, учитывая встречу с Харбардом, так что можно поступить так, как, по его мнению, правильно, и плюнуть на последствия.
Бретерик ответил после второго гудка.
Его «Алло» прозвучало так, словно он старался не дышать последние несколько часов.
– Это детектив-констебль Уотерхаус.
– Вы нашли ее?
Сказав «нет», Саймон ввел бы Бретерика в заблуждение. Тот вполне мог решить, что полиция активно разыскивает женщину, которая, по его словам, украла фотографии Джеральдин и Люси. Саймон не был уверен, что эта женщина вообще существует, и предпочитал заниматься пропавшим коричневым костюмом.
– Дневник вашей жены, – ушел он от ответа. – Вы сомневались, показывать ли его теще. Что вы решили?
– Пока ничего.
– Дайте ей прочитать дневник, – посоветовал Саймон. – Чем скорее, тем лучше.
– Ее это убьет.
– Вас не убило.
Печальный смешок.
– Вы уверены?
– Покажите дневник матери Джеральдин. – Саймон удивлялся сам себе. Пожилая женщина будет совершенно раздавлена, и, возможно, ничего из этого не выйдет.
Они с Бретериком распрощались, и Саймон поднялся к кабинету Джонатана Хэя. Белая дверь была открыта. На лестничную площадку выплескивалась музыка. Кантри: женский голос с южным акцентом пел про девушку, которая ждет своего парня, азартного игрока, промышляющего на круизных судах, он обещал вернуться и не вернулся. Саймон скрипнул зубами. Интересно, все
Саймон постучал. «Входите», – отозвались из-за двери. Хорошо хоть отчаявшуюся американку выключил. Саймон вошел в просторную, с высоким потолком и белыми стенами, комнату. На полу лежал потертый ковер, поверх него – множество красно-черных вязаных ковриков. Узор напоминал Саймону лица, вернее, морды постоянно движущихся мишеней из «Космических Захватчиков», первой и единственной видеоигры в его жизни. У одной из стен стоял гарнитур из трех предметов вишневого дерева, у другой – белый деревянный стол, окруженный шестью белыми стульями с плоскими деревянными сиденьями.
Никаких признаков Хэя не наблюдалось.
– Одну секунду! – раздался голос из-за второй приоткрытой двери. – Присаживайтесь!
Через щель Саймон разглядел старомодную заляпанную плиту; такую же плиту он много лет назад в общежитии делил с четырьмя типами, которых искренне презирал.
В ожидании хозяина Саймон рассматривал книжные полки. «Дьявол и падение моральных устоев в европейском фольклоре», «Теория человеческих нужд», «О женщинах», «Как изучать мораль и этику». Сплошь имена, о которых он даже не слышал, – Саймон ужаснулся собственному невежеству. Будучи законченным сексистом, он прежде думал, что большинство социологов – мужчины, но, видимо, ошибался: некоторых из авторов звали Харриет, Ханна, Роза.
Целая полка была отведена под публикации самого Хэя. Одна и та же тема, хотя названия сформулированы по-разному. Постоянно повторяются слова «преступление» и «девиации». Саймон поискал книги, посвященные исключительно тому, что Харбард называл «убийствами семьи». Похоже, Хэй таких не писал. Возможно, его работа по этой теме ограничивалась статьей, написанной совместно с Харбардом.
На стене в раме висел постер фильма «Апокалипсис сегодня». Рядом с ним другой – нарисованная женщина в хиджабе с ребенком на руках. Подпись гласила: «Рука, качающая колыбель, должна раскачивать лодку». Слоган почему-то привел Саймона в раздражение, хотя о причинах он и задумываться не желал. Кроме того, стену украшали две рамки: диплом и свидетельство о получении докторской степени Хэя, а также весьма отталкивающее уродливое взрослое лицо в карикатурном клоунском гриме, увенчанное кружевным детским чепчиком.
– А, картина. – Хэй появился в комнате.
Располагающая внешность; моложе Харбарда лет на двадцать. Саймон обратил внимание на одежду: рубашка и официальный пиджак, синие джинсы и кроссовки – странное сочетание.
– Предполагалось, что это будет удачная инвестиция, но художник не смог реализовать себя… Как там в стихотворении о говорящих деньгах: «Однажды слышал их – „Прощай“ сказали мне они». Знаете?
– Нет, – ответил Саймон.
– Простите, я разболтался. – Хэй протянул руку: – Приятно познакомиться. Спасибо, что приехали в такую даль.