Дом ярости
Шрифт:
Тут она без сил упала на стул, тот самый, на котором чуть раньше сидела и плакала ее дочка Армения, и тоже расплакалась.
Хуана и Уриэла обступили ее с двух сторон.
— Накапаю-ка я вам валерьянки, чтоб вам спокойно спалось, — сказала Хуана.
— Никакой валерьянки, — сквозь рыдания ответила сеньора Альма, уронив голову на руки. — Подожди, пока я вспомню вопрос. Господи, о чем же я хотела тебя спросить? Всю ночь, словно горячий уголь в груди, жег меня этот вопрос, а теперь вот забыла и вспомнить никак не могу.
Хуана и Уриэла хранили молчание в гигантской кухне.
И тут «Угрюм-бэнд» вновь заиграл.
—
Хуана от удивления разинула рот.
— Где эти гребаные монахи? — возопила Альма.
— Сеньора, когда нас во второй раз тряхнуло, они пошли туда, где дети, молиться.
— А куда, говна-пирога, ты детей засунула?
— Они спят на втором этаже, в гостиной.
— Пойдем со мной, Уриэла, поможешь, если кричать придется.
Вот когда Уриэла поняла, что мать прекрасно знает секрет монсеньора и страдает от этого знания. И, следуя за ней сквозь сонмище теней, ужаснулась, потому что в данный момент мать ее воплощала собой чистое безумие.
— Так, где дети? — спросила она. — Что-то я так перенервничала, что успела позабыть.
— Наверху, в гостиной.
Мать решительным шагом пересекла сад, вошла в дом и побежала к винтовой лестнице.
— Идем, Уриэла, поможешь, если кричать придется.
Спотыкаясь, обе поднялись на второй этаж. Уриэла удивилась тому, что мать не открыла дверь гостиной, где спали дети, а очень осторожно прижалась ухом к щелке и, послушав, саркастически прошептала:
— Молятся, — и рукой поманила ее за собой, к своей комнате.
В эту комнату мать ворвалась вихрем, а Уриэла стояла и смотрела через открытую дверь, как она достает из прикроватной тумбочки револьвер, тот самый, которым отец ни разу в жизни не воспользовался — ни чтобы пугать воров, ни чтобы палить из него в рождественскую ночь, как делали другие отцы семейства.
— Ой, мама, — сказала Уриэла, — ты чего? Это лишнее.
Мать ничего не ответила. Она проверяла, заряжен ли револьвер. Это был «смит-вессон» тридцать второго калибра, настоящая реликвия с перламутровой рукояткой и выгравированным на дуле цветочным узором. Патронов в нем не было. Сеньора Альма вынула патроны из маленького тканевого мешочка и недрогнувшей рукой принялась заряжать револьвер, сунув мешочек с оставшимися патронами в ложбинку между грудей; не на шутку испугавшаяся Уриэла внимательно следила за каждым движением матери. Ее мучил вопрос: не лучше ли немедленно броситься на поиски Франции или всех сестер разом, чтобы общими усилиями остановить мать. Но вот хватит ли ей времени собрать их раньше, чем случится трагедия?
В отличие от своего мужа, сеньора Альма в оружии кое-что смыслила. Она почти с пеленок скакала по горам и лесам Сан-Лоренсо вместе с братьями, когда те отправлялись на охоту. В один прекрасный день, когда Альма была уже девицей на выданье, Баррунто не захотел брать ее с собой и стал подкалывать, даже издеваться: его злило, что Альма умеет стрелять и носит брюки. «Не похожа ты на женщину», — заявил он.
«Но я — женщина», — ответила ему Альма и в ту же секунду доказала это, заехав Баррунто кулаком в нос. С того дня братьям никогда не приходило в голову над ней смеяться. В день достопамятного удара кулаком в нос Альма подстрелила ягуара, который несколько месяцев разбойничал в загонах Сан-Лоренсо. Залепила хищнику пулю в лоб. Это был незабываемый
И как раз потому, что мать знала толк в оружии, Уриэле ужасно захотелось просить о помощи. Но было поздно: Альма уже мчалась в гостиную, где спят дети. Уриэла со всех ног бросилась за ней; она задумала заключить мать в объятия и удержать ее, но, судя по всему, мать бегала гораздо быстрее ее самой: как выпущенная из лука стрела, она пролетела темный коридор в направлении гостиной, держа перед собой блистающий револьвер. Мать одним махом распахнула дверь, зажгла свет. Посреди множества спящих детей стояли коленопреклоненные монсеньор Идальго и его молодой секретарь, будто молились: ладони сложены вместе, глаза возведены к небесам.
— Альма! — удивленно воскликнул монсеньор жалобным голосом. — Мы всего лишь молимся.
— Ага, — сказала она. — Молитесь в потемках.
И принялась стрелять.
Она палила направо и налево, но Уриэла с облегчением отметила про себя, что только в потолок и по стенам, все-таки мать не сошла с ума. И так она палила и палила, не обращая внимания на крики детей; «или дети вовсе и не кричат? — спросила себя Уриэла, — все это похоже на сон; может, это я сама кричу — во сне?» На самом деле кричали исключительно монсеньор и секретарь: они подскочили, как на пружинах, и, накрыв головы руками, взывали к Господу Богу. Из детей же никто не проснулся — таким крепким и глубоким был их сон.
— Мама, — умоляла Уриэла, — что ты творишь?
Мимо нее двумя стрелами пронеслись черные силуэты священников. Пристыженные, они спасались бегством.
Конец вечеринке, подумала Уриэла. Как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с ней оказалась Марианита, — она была готова хоть плакать, хоть смеяться, но только вместе с ней.
Часть девятая
Как только Начо Кайседо оказался прижат к двери часовни, послышался голос Четверонога, в котором вроде как слышались даже нотки сочувствия:
— Спекся, сеньор. Вот не позволили вы нам сбить с себя спесь по-хорошему. Придется сбивать ее по-плохому. — И, почесывая в затылке, стал изучать дверь часовни, будто серьезную проблему решал.
— Позовите команданте, — выдавил из себя мольбу магистрат. — Нет у меня никакой спеси. — Подняв руку к окровавленному рту, кончиком языка он щупал шатающийся зуб.
Клещ и Красотка тоже как будто растрогались. Глядели жалостливо, словно хотели спросить: «Больно?» Наконец магистрат почувствовал, что зуб выпал. Он-то думал, что выплевывание зубов — киношная выдумка. Но, отвлекшись на это, он не заметил, что Четвероног снял с двери засов, длинную и тяжелую железяку, поднял ее над головой, размахнулся и вдарил ему по затылку. Магистрат рухнул на пол.
— Полегче, козел, — заорал Клещ. — Нам велено сбить с него спесь, а не голову.
Несмотря на сделанное предостережение, Четвероног принялся пинать магистрата ногами. Пинал сильно и методично: по ребрам, в пах, по лодыжкам. Магистрат давно лишился чувств.
Красотка и Клещ глядели с восторгом.
— Погоди, пока он очнется, — посоветовал Клещ. — Зуб даю, так ты с него не спесь собьешь. Так ты его прикончишь.
Теперь удары ногой приходились по лицу. Кровь текла из ушей магистрата. Скулы его посинели, в тишине часовни удары звучали приглушенно и странно, напоминая стоны.