Дом ярости

Росеро Эвелио

До этого Армения сидела за огромным столом в столовой, внимая, как безмолвная статуя, речам Хосе Сансона и Артемио Альданы, куда более тоскливым, чем проведенное в одиночестве воскресенье: говорили они об охоте и рыбалке, о форели и рыболовных крючках, о собаках и кроликах, об одном медведе и двух водосвинках, спасавшихся бегством. Девушка предпочла встать и пойти в кухню, чтобы выпить там черного кофе в надежде, что он поможет ей выдержать затянувшееся в отсутствие все не возвращавшегося отца празднество. А еще ей хотелось выйти в сад, полюбопытствовать, посмотреть на танцующих мужчин и женщин и — а почему бы и нет? — самой пойти танцевать с первым встречным: возможно, это поспособствует ее пробуждению даже больше, чем черный кофе.

Учительница Фернанда

Фернандес вышла вслед за ней.

В гвалте громких криков и радостных возгласов Армению приветствовали знакомые лица, а незнакомые оценивающе разглядывали. Никто не решился пригласить ее танцевать. Рядом с ней кто-то рассказывал, что один музыкант из «Угрюм-бэнда» ввязался в кулачный бой с одним из гостей, и хорошо, что их вовремя растащили, — а все из-за чего? Музыкант из «Угрюм-бэнда» пригласил на танец девушку этого гостя, та приглашение приняла, однако не успела пара сделать и одного тура, как гость с кулаками набросился на музыканта из «Угрюм-бэнда», и вот тут-то пошла Троянская битва. Противники так и осыпали друг друга ударами. А разняли их официанты. Девушка, ставшая причиной ссоры, расплакалась. Сейчас музыкант из «Угрюм-бэнда» продолжает играть на сцене, а парень танцует со своей пассией. Пойду-ка лучше на кухню, подумала Армения, лучше уж черный кофе, чем этот бардак. Одна мысль о драке вызвала в ней отвращение. Был бы здесь отец, он бы просто взял и вышвырнул забияк. В этот миг она почувствовала, что ее преследует тот же мрачный взгляд, что он совсем рядом. Та самая учительница начальной школы не сводила с нее глаз — как же ее зовут? И Армения вспомнила, что разговаривала с ней, когда в столовую вошла Франция, и просто от нее отвернулась, не подумав, что тем самым выказывает к ней пренебрежение. Вместо приветствия Армения постаралась ей улыбнуться, но это не помогло. Учительница начальной школы сохраняла все такой же бестрепетный, ледяной, обвиняющий вид. Армения пожала плечами и проскользнула в кухню.

По случаю вечеринки в кухне почти никого не было; никаких официантов и поваров; должно быть, все отплясывали вместе с официантками. Только две из них упорно раскладывали по кастрюлькам рис с курятиной. В дальнем углу за столом, подперев голову рукой, сидела донья Хуана и вроде как дремала. Армения с улыбкой на устах направилась к ней:

— Кофе, Хуана, какой только ты и умеешь варить, чтобы и мертвого поднял.

Хуана улыбнулась в ответ деточке Армении, сразу же поднялась и пошла к плите, где уже стоял кофейник со свежесваренным напитком.

— Пожалуй, я тоже выпью чашечку, — бормотала себе под нос старуха, когда за спиной Армении снова прозвучал голос учительницы начальной школы:

— Что это вы обо мне там говорили? Я слышала, как вы смеялись. Думали, что я не слышу? Вы надо мной насмехались.

— Что? — Армения повернулась к ней лицом. Никогда в жизни не приходилось ей ничего говорить об этой учительнице, а тем более смеяться над ней. — Что это с вами?

Потом посмотрела ей прямо в лицо, после чего пожала плечами, в очередной раз повернулась к ней спиной и продолжила свой путь через огромную кухню к Хуане — та уже наливала ей кофе в синюю чашку.

Учительница Фернанда Фернандес не доставала и до плеча рослой Армении, но была сильной; она внезапно вцепилась девушке в волосы и вроде как на них и повисла. Армения вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли. Падая, она развернулась, уцепилась за лиф учительницы и больше его не отпускала. И так они обе, как два мешка, повалились на пол под богатый аккомпанемент: глухой стук упавших тел, крики официанток и «Ave Maria Purisima» [28] часто крестившейся доньи Хуаны.

28

Радуйся, Мария Пречистая (исп.).

Обе катались по полу, сверху оказывалась то одна, то другая. Учительница не отпускала волосы Армении и дергала за них, а Армения не отпускала лиф учительницы,

пока наконец не разодрала ей блузку; тогда ногти ее вонзились в мягкую кожу; и обе они не переставали визжать, как одержимые, им вторили официантки, а громче всех — донья Хуана, которая приближалась к месту действия, не веря своим глазам. Вот уже показался белый бюстгальтер учительницы; вот и одна грудь буквально выпрыгнула наружу. Армения зажала тремя пальцами огромный сосок и принялась его выкручивать; от боли учительница выпустила волосы Армении, однако в руках ее остались пряди черных волос. И тогда их окатило ледяным душем: донья Хуана достала из холодильника огромную кастрюлю и опрокинула ее содержимое на борющихся женщин. Армения, рыдая, бросилась в дальний угол кухни, а учительница побежала к двери, и официантки успели заметить, что блузка ее выпачкана кровью, а одна грудь с почти оторванным соском покачивается.

— Закройте дверь, — велела Хуана официанткам, когда учительница исчезла со сцены. — Чтобы ни одной ноги здесь больше не было.

Сидя на том месте, где еще недавно сидела Хуана, Армения с мокрыми лицом и волосами глядела в чашку с кофе, не чувствуя в себе сил его выпить.

Слезы капали в кофе, над которым поднимался парок.

2

Дружный вопль переполошил всю вечеринку. Те, кто ел, повыпрыгивали из-за столиков. Это была очень модная песенка: помесь сальсы и кумбии, непревзойденно исполняемая «Угрюм-бэндом». Ночь все так же подсвечивалась вращающимися и мигающими фонариками. Все было зеленым и желтым и алым, в соответствии с задумкой сеньоры Альмы относительно освещения танцевальной площадки — чтобы меняли свой цвет лица, улыбки, глаза. Каждая пара стремилась отличиться, и все же самой приметной из всех оказалась чета Цезаря Сантакруса и Перлы Тобон: эти двое то сходились, то расходились, и вновь сближались, соединив руки, хотя бы сцепившись одним пальчиком, а потом, потные и блестящие, отскакивали назад, и снова сходились, и сплетались, и взлетали вверх в переплетении рук и ног. Не зря ж они и познакомились именно на танцах, а насытились друг другом только в постели. Время от времени Цезарь вспоминал об официантах, подзывал к себе одного из них, чтобы принес им выпить, и они пили, а потом продолжали танцевать, и тела их полностью дополняли друг друга, и каждый их шаг, каждое па и каждый разворот давно были затвержены наизусть.

— Чем больше пьешь, тем дольше танцуешь, — сказал супруге на ухо Цезарь. — Жизнь моя, я всего лишь претендую на то, чтобы танцевала ты со мной — неужели так трудно пойти мне в этом навстречу? Я не хочу, чтоб ты опять куда-то пропадала, ты же моя жена, мать моих детей; да как тебе только в голову пришло подняться с этими типами на второй этаж? Что они там делали, Перла, что они делали? Да я просто помираю от ревности, и ты помрешь со мной, любовь моя, я знаю, что я — головорез, животное, но это же ради тебя и ради детей; душа моя Перла, поведай же мне о том, что ты делала с ними там, наверху.

— Ничего. Я поднялась малость поспать, и они ушли.

— Правда? Какие ангелочки!

Перла шутила, порхая перышком, вешаясь на плечи мужу, она что-то шептала ему на ухо, не желая слышать ни о чем, кроме как о танцах и вечеринке, она хотела пойти с ним в постель.

— Да они же боятся тебя, Цезарь, что бы они могли со мной сделать? Ты мне веришь? Какие же они мерзкие, дорогой, просто ужас, не бери в голову, давай лучше отсюда сбежим. Схожу сейчас за детьми, и смоемся потихонечку, не прощаясь.

— А Росита? Как же мы оставим мою бедную мулицу здесь одну? В моем-то доме у нее есть собственные ясли.

— Тогда езжай верхом на Росите впереди нас: поедем обратно в том же порядке, в каком приехали. А я за тобой — с детьми на машине.

Перла смеялась, кружась в танце; голова откинута назад, ноги обвивают колено Цезаря. Она к нему клеилась, прижималась.

— Давай выпьем, — предложила Перла и уже хотела было остановиться, чтобы позвать официанта, но Цезарь вновь ее закрутил. — Не надо так, — запротестовала Перла, — а то голова закружится.