Дом ярости

Росеро Эвелио

— Вам понадобится лопата, — заявил ему старший из Цезарей. — Тетя Альма сказала закопать пса на шесть метров под землей.

Ну да, разумеется, подумал Самбранито, лучше б сказала — на шесть метров под цементом.

А мальчишкам ответил:

— Сперва поглядим.

Самбранито был уже далеко не таким, как прежде, что сам он хорошо понимал: знал о своей все нараставшей лени, о том, что у него болят коленные суставы, болят пальцы на ногах, болит и здесь и там, что любое поручение он теперь выполнял неохотно, что давно утратил и сосредоточенность, и точность, а на днях магистрат заявил ему: «Если у вас, Самбранито, есть желание выйти на пенсию, так вы только скажите: я буду платить вам, как и раньше, каждый месяц, а вы сможете уехать к себе в деревню, купите там домик с палисадником и гамаком, будете спать, когда

захочется, и уже не нужно будет на нас работать». И речь об этом зашла исключительно потому, что в тот день он уснул за обедом, уронив голову на стол рядышком с тарелкой. Самбранито тогда перепугался и попросил прощения, объяснил, что прошлой ночью плохо спал. Возраст свой он тщательно скрывал: ему было уже под восемьдесят, но все думали, что пошел седьмой десяток; он и сам провозглашал это каждый год: мне пошел седьмой десяток, на пенсию пока не собираюсь. На самом же деле он с трудом просыпался. Для него счастье заключалось в том, чтобы засыпать, едва проснувшись, а верхом блаженства — чтобы дали ему спать все время, до самой смерти.

В этом большом доме у него имелась своя комната с окном, выходившим в задний дворик, за кухней, по соседству с той, где спали Ирис и Хуана, и оба эти помещения были довольно большими, с отдельными входами, своего рода квартирки, каждая с туалетом и телевизором. Магистрат взял его на службу много-много лет назад; когда-то Самбранито служил обычным курьером в министерстве юстиции, но его вынудили уволиться, обвинив в краже кольца с изумрудом, оставленным секретаршей министра на рабочем столе. У него не было жены. Не было детей. Не было друзей. И он состарился.

Когда-то он блистал своей эффективностью. Магистрату такой работник пришелся как нельзя кстати: Самбранито знал толк в электричестве, разбирался в сантехнике, служил автомехаником и плотником, был мастером на все руки, самоделкиным-универсалом, он мог отремонтировать все, что бы ни сломалось: движок автомобиля, соковыжималку, стиральную машину, сушилку, радиоприемник; он чинил протекавшую крышу, красил стены и до зеркального блеска надраивал обувь для всей семьи; самой большой недавней его утратой стало то, что он с прежней ловкостью уже не мог водить «мерседес»: то и дело крутил руль не туда, куда нужно, путал передачи и давил на тормоза по малейшему поводу. По этой причине его освободили от вождения в темное время суток; в роли водителя его заменили старшие дочери магистрата, а Самбранито получил разрешение спать.

Детей он не любил.

В окружении детей он бороздил океан тел; музыка «Угрюм-бэнда» поражала безумным натиском. Самбранито шел заткнув пальцами уши. Только когда он добрался до высоких кованых ворот, отделявших сад от двора, ему пришла в голову мысль о возможности войти туда одному; однако тяжелую калитку он уже толкнул, не сумев воспрепятствовать мальчишкам, забежавшим во двор впереди него; он последовал за ними, захлопнув за собой калитку с такой силой, что звякнули все цепи и замки; эти ворота призваны были защитить дом от грабителей, ведь двор практически не охранялся; ну хорошо, там собаки, и что с того? Ограда по периметру двора, отделявшая его от улицы, особой высотой не отличалась; высокой была как раз та стена, что отделяла двор от сада: кованые ворота в этой стене хорошо бы смотрелись и в церковной ограде, и каждый вечер Хуана, в чьем полном распоряжении находились все ключи, замыкала ворота на два висячих замка. В связи с этим Самбранито чувствовал себя глубоко оскорбленным: не он владел ключами, к тому же ему не позволили отделаться от мальчишек и выполнить поручение одному.

В спускающихся сумерках просторный двор показался ему настоящим оазисом. Самбранито страшно захотелось остаться одному: вот бы прилечь под магнолией на травку и уснуть. Но именно там, у магнолии, в каменной неподвижности, понурив голову, застыла белая мулица Цезаря.

Самбранито прошелся по двору. Заметил разломанные собачьи будки и раздавленную птичью клетку, где комочком перьев валялся один из двух попугаев. Свернувшись в клубок, лежал на земле огромный сенбернар — сдох? или без сознания? Его окружили мальчишки; Самбранито двинулся к ним, только когда увидел, что алтарь Непорочной Девы де ла Плайя разбит вдребезги, сама Дева раскололась на несколько кусков, а ее святая голова раздавлена. Разинув рот, он перекрестился; Самбранито все больше изумлялся: его взгляд остановился на перевернутых кошачьих лотках с рассыпанным мокрым песком и пометом, на дальнем плане он заметил сломанный теннисный стол,

да и вообще все обширное пространство двора выглядело так, как будто по нему прошелся смертоносный смерч, однако что именно здесь случилось, он все еще не понимал. Над трупом собаки он стоял один — дети побежали к стене, отделявшей двор от сада: над ней, вдалеке, порхал говорящий попугай Роберто, внимательно наблюдая за людьми. «Страна, страна, страна», — кричали ему мальчики: они хорошо знали о чудесных способностях этой птицы и старались ее разговорить, но попугай твердо решил хранить молчание. Самбранито опустился на колени, чтобы осмотреть тело собаки. Кстати, а где остальные? Еще две собаки обнаружились в дальнем углу: они лежали, но не спали и оттуда, не шевелясь и даже не маша хвостами в знак приветствия, следили за Самбранито.

— Эй, что это с вами такое, пупсики? — крикнул им Самбранито, не сходя с места, будто ожидал, что собаки отзовутся и поведают ему о том, что же с ними приключилось.

И тут он заметил огромное пятно подсохшей крови на бетонной дорожке.

Он внимательнее присмотрелся к мертвой рыжей собаке, узнал родинку на нижней губе. «Фемио», — сказал он себе и принялся с горя чесать в затылке. Этого пса Самбранито любил, он любил всех этих псов, ведь он лично занимался ими с тех самых пор, когда те были еще щенками: каждое утро выводил их на прогулку, гордился ими, ведь не так-то просто гулять с тремя сенбернарами сразу да еще добиться, чтобы они тебя слушались. Так что же здесь случилось? «Его укокошила та чертова мулица», — простонал он, обо всем наконец догадавшись, с ужасом и восхищением поглядывая на стоявшую в отдалении скотину — голова опущена, застыла возле магнолии, словно каменная, вроде как пристыженная; уши касаются ствола дерева, а на длинной шее ни намека на упряжь. «Она не на привязи, — огорчился Самбранито, — эта голубушка гуляет себе на свободе. Но с чего это ей взбрело лягать Фемио?»

Между тем дети уже обнаружили склад садовых инструментов, откуда повытаскивали кирки и лопаты и теперь ожидали дальнейших распоряжений; другие, кого не так интересовали похороны собаки, выстроились в очередь к скрипучим качелям или собирали камни, чтобы кидаться ими в Роберто, который упорно отказывался говорить, зато летал туда и сюда над стеной; нашлись и такие, кто стал бегать кругами вокруг растревоженной мулицы, а та топталась, поворачивалась вокруг себя и, выпучив глаза, ревела; колокольчики звенели, подковы отчаянно звякали.

— Оставьте в покое мула! — крикнул детям Самбранито, и ребятишки сразу отошли от животного подальше, испугавшись старика, запустившего пятерню в затылок: в его голосе сквозило предупреждение и слышались нотки ужаса. Дело в том, что Самбранито также кое-что понимал в мулах и лошадях: когда-то он целый год проработал в конюшнях «Ипподрома Течо».

— Мулицу нужно привязать, и чем раньше, тем лучше, — подумал он вслух. — Почему ее не привязали?

Он подошел к мулице и принялся осматривать упряжь; под седлом нашлась веревка, и когда он уже завязывал на ней скользящий узел, вдруг раздался истошный крик попугая — это кто-то из мальчишек попал-таки в него камнем; попугай залетал кругами, а мулица подняла голову с налитыми кровью глазами.

— Что это вы сделали с попугаем, проклятые? — завопил Самбранито, запутавшись с узлом. — Зачем в него камнями швыряетесь?

Дети молча сбились в кучку, не сводя глаз с ругавшего их старика: он сказал «проклятые», он произнес дурное слово. Это были мальчики и девочки самых разных возрастов, разодетые по-праздничному, все такие из себя херувимчики; десятилетний Цезитар был самым старшим и казался самым разумным.

— Уведи своих приятелей в сад, — обратился к нему старик с отчаянной просьбой, — там скоро будут клоуны, потом куклы.

Однако мальчик не сдвинулся с места. У него в руках была лопата, выше его ростом.

— А что, пса хоронить не будем? — спросил он.

— Сначала привяжу мула, — сказал старик.

«Все равно, все равно», — в первый раз прокричал Роберто с верхушки магнолии; дети разом расхохотались, а мулица то ли фыркнула, то ли ржанула и в страхе снова принялась топтаться на месте, кружась вокруг своей оси.

— Да оставьте ж вы этого мула в покое! — крикнул Самбранито.

Дети удивились этому распоряжению: ни один из них к мулице не приставал. Покончив со скользящим узлом, Самбранито с осторожностью знатока приблизился к мулице. Дети, которым наскучило слушать, что им делать и чего не делать, побежали к ограде, отделявшей двор от улицы, с намерением залезть на нее, выстроив лестницу из собственных рук и спин.