Дом Весталок
Шрифт:
– А ты, – заорал он, – где ты там болтаешься? А ну, живо за скену! Да не в обход – ступай прямо здесь! – гаркнул он, будто отдавая команду собаке.
Статилий ринулся в проход, взлетел на подмостки и исчез за перегородкой, поспешно задвинув за собой дверь – но, как я заметил, успел украдкой бросить взгляд на сидящего рядом с Эконом. Я обернулся, чтобы также рассмотреть Флавия-ростовщика, и он тотчас нахмурился, почувствовав мой взгляд. Настроение у него явно было не слишком подходящим для комедии.
Я прочистил горло и благодушно бросил,
– Сегодня мы увидим «Горшок золота». – Флавий вздрогнул, сдвинув кустистые брови. – По мне, так это одна из лучших вещей Плавта, а вы как считаете?
Он разомкнул губы, воззрившись на меня с подозрением. Его белобрысый телохранитель пялился на меня с тупейшим выражением лица.
Я отвернулся, пожав плечами.
На площади за нашими спинами глашатай делал последние объявления. Скамьи быстро заполнялись. Запоздавшие и рабы стояли где придется, приподнимаясь на цыпочки. Двое музыкантов вышли на подмостки и спустились в орхестру, где принялись дуть в длинные трубы.
По толпе пробежал шёпот узнавания: зазвучала тема старого скряги Эвклиона – первое указание на то, какая пьеса будет представлена. Распорядитель и глашатай тем временем переместились к публике и расхаживали между рядами, добродушно утихомиривая самых шумных зрителей.
Наконец музыка отзвучала, и центральная дверь с грохотом раздвинулась. На подмостки вышел Росций в роскошном плаще и с маской гротескного довольства на лице. Через прорези виднелись прищуренные глаза; сочный голос эхом раскатился по рядам.
– Не знаете, кто я? Скажу вам коротко[6], – начал он.
Я Лар домашний, из дому вот этого,
Откуда, как вы видите, я вышел. Здесь
Уж много лет живу…
Он изложил пролог, знакомя читателей с завязкой истории – как дед Эвклиона спрятал под очагом горшок золота, а дочь хозяина влюбилась в племянника их соседа, нуждаясь лишь в приданом, чтобы выйти замуж, и как он, Дух-Хранитель, намеревается привести жадного Эвклиона к горшку, дабы запустить стремительный ход событий.
Я взглянул на Экона, который заворожённо уставился на фигуру в маске, ловя каждое слово. Сидящий рядом с ним ростовщик Флавий ничуть не переменился в лице – всё та же кислая мина. Его белобрысый телохранитель застыл с открытым ртом, лишь изредка поднимая руку, чтобы коснуться пересекающего нос шрама.
Из-за задника донёсся приглушенный шум.
– Ах, – произнес Росций театральным шепотом,
– Но вот уже кричит старик: всегда он так.
Старуху гонит, тайну б не проведала.
На золото взглянуть он хочет, цело ли.
С этими словами он тихо удалился через правую дверь.
Из-за центральной двери на подмостки выкатился актер в маске старика и облачении ярко-жёлтого цвета, традиционно символизирующего жадность – это и был Панург, раб-актёр, отнявший у Статилия лакомую роль. Он тащил за руку сотоварища, одетого рабыней низшего разбора, чтобы швырнуть его в центр площадки.
– Вон! Вон отсюда! – вопил он. – Прочь! За дверь! Проваливай!
Подглядывать,
Статилий напрасно принижал актёрские достоинства Панурга – отовсюду доносились смешки.
– За что меня, несчастную, колотишь ты? – взвыл второй актёр. Его гримасничающую женскую маску венчал ужасающе растрепанный парик, одеяние болталось клочьями у шишковатых коленей.
– Чтоб и на деле ты была несчастна, дрянь,
Дрянную жизнь вела б, тебя достойную.
Панург и его сотоварищ продолжали носиться по подмосткам к возрастающему восторгу публики. Экон прямо-таки подпрыгивал на скамье, хлопая в ладоши. Однако веселье не затронуло ростовщика с телохранителем – они так и сидели, сложив руки на груди, равнодушные к происходящему.
Стафила[7]: Сейчас меня за что ты выгнал из дому?
Эвклион: Тебе, что ль, колотовке, отдавать отчёт?
Ступай от двери! Прочь отсюда! Гляньте, как
Ступает! А ты знаешь, до чего дойдёт?
Возьму сейчас верёвку или палку я
И ею удлиню твой черепаший шаг!
Стафила: На виселицу лучше б дали боги мне
Попасть, чем так вот у тебя на службе быть.
Эвклион: Вишь, про себя бормочет что-то, подлая!
Постой ты, тварь! Глаза, ей-богу, выдеру!
В конце концов рабыня исчезла, и скряга отправился в дом пересчитывать деньги. Их место на подмостках заняли сосед Мегадор и его сестра Евномия. По голосу мне показалось, что её играет тот самый актер, что и дряхлую рабыню – видимо, в труппе именно он специализировался на женских ролях. Мой друг Статилий вполне прилично играл Мегадора, но явно не дотягивал до класса Росция и даже своего соперника Панурга: его комические ужимки вызвали несколько вежливых смешков, но отнюдь не шквал хохота.
Эвномия: Тебя позвала я сюда по секрету -
О деле семейном твоем перемолвить.
Мегадор: Лучшая из женщин, дай мне руку.
Эвномия: Кто? Где лучшая?
Мегадор: Ты.
Эвномия: Я?
Мегадор: Нет – так нет.
Эвномия: Но правду говорить же следует.
Не найдешь нигде ты лучшей, хуже, брат, одна другой.
Мегадор: Я с тобой согласен в этом, возражать не думаю.
Эвномия: Выслушай меня, прошу я.
Мегадор: Слушаю. К твоим услугам.
Эвномия: Я тебе пришла совет дать,
Для тебя же дело важно.
Мегадор: На тебя оно похоже.
Эвномия: Хорошо, чтоб так случилось.
Мегадор: В чём же дело, сестра?
Эвномия: Хочу, чтобы взял ты жену.
Мегадор: Ой, убила!
Даже этот обмен репликами, обычно столь любимый публикой, выдавил лишь вялые смешки. Моё внимание приковал к себе костюм Статилия из дорогой голубой шерсти, расшитой жёлтым, и маска с комически вздёрнутыми бровями, а это, увы, плохой знак, когда костюм актёра привлекает больше внимания, чем его игра. Бедняге Статилию удалось подыскать место в самой известной в Риме труппе, но он в ней отнюдь не блистал. Ничего удивительного, что Росций так его третирует!