Дом Весталок

Сейлор Стивен

В раздражении я встал и прислонился к дереву.

– Жаль, что мы не смогли больше найти в труппе никого, у кого был бы и повод, и возможность для убийства. Все остальные не испытывали злобы к Панургу, да и своё местонахождение в момент крика объяснить могли. Конечно, убийца – вовсе не обязательно член труппы. Панурга закололи в уборной, а туда кто угодно мог войти из переулка за храмом. Но Росций говорит – а другие это подтверждают – что у Панурга не было никаких отношений ни с кем за пределами труппы: он не играл, не ходил в лупанарии, не занимал ни у кого денег,

чужими жёнами тоже не интересовался. Все сходятся в том, что он был целиком сосредоточен на своём ремесле. Ну а если бы Панург кого-то оскорбил – этот человек, конечно, предъявил бы претензии не ему, а Росцию, который был владельцем раба и отвечал за любые его проступки.

Я тяжело вздохнул.

– Орудие убийства – обычный кинжал, без каких-то особых примет. Рядом с телом никаких следов не было. Ни у кого на одежде нет следов крови. Свидетелей тоже нет, во всяком случае, таких, о которых мы бы знали. Увы!

Воображаемый водопад серебра превратился в тонкую струйку. Не было ни одной улики, чтобы предъявить её Росцию и выжать у него хоть какую-то плату за мои сегодняшние труды. Хуже того – я чувствовал, как на меня осуждающе смотрит тень Панурга. Я

поклялся найти его убийцу, но теперь эта клятва казалась мне чересчур опрометчивой.

Вечером я ужинал в запущенном саду посреди моего дома, при тусклом свете ламп. Между колоннами перистиля мелькала мошкара. От подножия холма, с Субуры, изредка доносился разгульный шум.

– Бетесда, кушанье было превосходным, - сказал я, расслабленно вытягиваясь на ложе. «Может, и мне стоило бы стать актёром?» - подумал я.

Но Бетесду не одурачишь. Она взглянула на меня из-под длинных ресниц, улыбнулась одной стороной рта, запустила пальцы в свои блестящие чёрные волосы и грациозно пожала плечами. А потом принялась убирать со стола.

Когда она шла на кухню, я любовался, как покачиваются её бёдра под зелёной тканью платья. Бетесду я когда-то купил на рынке в Александрии, и вовсе не ради её кулинарных талантов. Со временем она так и не научилась хорошо готовить, но во многих других областях была верхом совершенства. Я задержал взгляд на её пышных чёрных волосах, ниспадавших до талии. Мне представилась запутавшийся в них серебристый мотылёк, напоминающий звёзды на ночном небе. Пока в нашей жизни не появился Экон, мы с Бетесдой проводили каждую ночь вместе, только я и она, одни в этом саду…

Из задумчивости меня вывела рука, дёргавшая полу моей туники.

– Да, Экон? Что случилось?

Экон, на своём ложе рядом с моим, сжал кулаки и развёл их вверх и вниз, будто разворачивая свиток.

– Ах, да, наши занятия. Ведь сегодня у нас не было времени для них. Но у меня устали глаза, Экон, да, наверное, и у тебя тоже. И голова у меня сейчас забита другим…

Он уставил на меня огорчённый взгляд, пока я не смягчился.

– Ну хорошо. Принеси-ка поближе вон ту лампу. Что ты хотел бы сегодня почитать?

Мальчик, ткнув себя в грудь, покачал головой, а затем указал на меня. После этого он приставил ладони позади ушей и закрыл глаза. Он предпочитал (как и я, только

втайне), когда я читал, а он мог просто слушать. Тем летом, днём и ночью, мы часто вдвоём проводили в саду долгие часы. Я читал историю Ганнибала в изложении Пизона, а Экон сидел у меня в ногах и пытался увидеть слонов в очертаниях облаков. Я читал рассказ о сабинянках – а он, лёжа на спине, вглядывался в луну. А в последнее время я читал ему старый, потрёпанный свиток Платона, подаренный Цицероном. Экон понимал греческую речь, хотя читать на этом языке не умел. Он внимательно прислушивался к диалогам философов, но время от времени в его больших карих глазах мелькало сожаление, что сам он никогда не сможет участвовать в таких беседах.

– Тогда давай я почитаю тебе Платона. Говорят, философия после еды способствует пищеварению.

Экон кивнул и побежал за свитком. Через мгновение он выскользнул из стоявшего в перистиле мрака с книгой в руках. И вдруг мальчик застыл, как вкопанный, со странным выражением на лице.

– Экон, что с тобой?

Уж не заболел ли он, подумал я. Впрочем, рыбные клёцки и репа с тмином в исполнении Бетесды были пусть и не слишком впечатляющи, но вряд ли ими можно было отравиться. Он глядел в пространство прямо перед собой, и, казалось, не слышал меня.

– Тебе дурно?

Экон стоял неподвижно, его лицо выражало то ли страх, то ли озарение. Вдруг он подбежал ко мне, развернул свиток у меня перед лицом и принялся яростно тыкать пальцем в строчки.

– Вот уж не думал, что у тебя такая безумная страсть к учёбе, - засмеялся я. Но мальчик не шутил – напротив, его вид был предельно серьёзен. –Погоди, Экон, но ведь это тот же платоновский текст, который я читал тебе всё лето. Из-за чего ты так разволновался?

Он отступил назад и сделал вид, что вонзает себе в сердце нож. Это могло означать только убитого актёра.

– Панург – и Платон? Какая между ними связь?

Экон в отчаянии ударил себя по губам: о, если бы я мог говорить! Затем он убежал в дом – и тут же вернулся, неся два предмета. Он положил их на мои колени.

– Осторожнее, Экон! Эта зелёная вазочка – из александрийского стекла, она стоит безумных денег. А зачем ты принёс красную черепицу? Она, наверное, упала с крыши…

Мальчик с решительным видом указал на каждый из предметов. Но всё равно я не мог понять, что он имеет в виду.

Экон сбегал за вощёной табличкой и стилом. На табличке он нацарапал слова: «красный», «зелёный».

– Да, Экон, я вижу, что ваза зелёная, а черепица красная. И кровь красная…- он покачал головой и показал на свои глаза. –Да, у Панурга были зелёные глаза, - я вспомнил, как они смотрели в осеннее небо, не видя его.

Экон топнул ногой и снова покачал головой: я был на ложном пути. Он опять взял вазочку и черепицу, и принялся перекладывать их из руки в руку.

– Прекрати, Экон! Я же сказал – эта ваза бесценна!

Он положил их на стол и взялся за табличку. Слова «красный» и «зелёный» он стёр, и вместо них написал «голубой». Казалось, он хотел добавить ещё какое-то слово, но не знал, как оно пишется.