Дом, в котором...
Шрифт:
Горбач сказал, что вовсе не обязательно всем здесь торчать. При этом сам не сдвинулся с места.
— Ты прав, — сказал Сфинкс. — Узнаем все от Слепого.
И тоже никуда не ушел.
Македонский дал Толстому булку. Горбач закурил.
Даже понимая, что все это игра, я ужасно нервничал. Слишком хорошо все исполняли свои роли.
Наконец дверь Кофейника отворилась. Первым показался Помпей. Повернувшись к Псам, он показал им большой палец. Псы радостно взвыли. Потом вышли Слепой со Стервятником и, тихо переговариваясь на ходу, убрели в сторону спален.
— Господи! — простонал Лэри, заметив, что Помпей направляется к нам.
Начавшие было расходиться стаи поспешно вернулись на зрительские места.
Высокий, смуглый, с пижонским гребешком, Помпей остановился рядом. Летучей мыши при нем не было. Может, она уже издохла.
— Поговорим? — спросил он Сфинкса.
— Ты говорил со Слепым, что тебе еще?
— Ну… со Слепым разве поговоришь по-человечески?
Помпей закурил. Он стоял среди нас, как у себя в спальне. Ни капельки не нервничая. Даже немного красуясь. Нервничали почему-то мы.
— Не так давно узнал об одном старом Законе, — сообщил Помпей, между затяжками. — Он меня жутко расстроил. Такая, знаешь, первобытная хрень… Из-за нее я с этим и затянул. Конечно, не верилось, да и ребята говорили, что он больше не действует. Но все же…
Псы подтянулись ближе, чтобы ничего не упустить.
— Мне кажется, — продолжал Помпей, рассеянно поглядев на них поверх наших голов, — его придумали трусоватые вожаки. Вот я и опасался, понимаешь?
Невидимый лед со Сфинкса можно было сбивать молоточком.
— Больше не опасаешься? — спросил он.
— Я в себе это подавил, — гордо сказал Помпей.
— Поздравляю.
— Но все-таки хотелось уточнить. У вас он действует?
— Нет, — отрезал Сфинкс. — Это все?
— Ты как-то грубо разговариваешь, — нахмурился Помпей. — А ведь я, по большому счету, о вас беспокоюсь.
Табаки за спиной Помпея очень натурально изобразил приступ рвоты.
— Не надо беспокоиться, — сказал Сфинкс. — Мы все свободны.
— Ну и слава богу, — с облегчением вздохнул Помпей.
— Не слава богу.
— Ты что, сторонник этого дерьма?
Сфинкс покачал головой. Он смотрел на Помпея оценивающе, как будто что-то прикидывал. Решал для себя какой-то вопрос.
— Нет, — сказал он наконец, отворачиваясь. — Бесполезно.
Помпей принял деловой вид. Даже сигарету отбросил.
— Эй, договаривай. Ты о чем?
— Ни о чем. А где твоя летучая мышь?
Меньше всего Помпей ожидал такого вопроса. Сначала он удивился. Потом обиделся.
— Ты что, издеваешься?
— Ничуть.
Лицо Помпея потемнело.
— Завтра закончим этот разговор. О мышках. Может, к тому времени у тебя в мозгу немного прояснится.
— Может быть, — согласился Сфинкс. И засмеялся. По-настоящему, без притворства.
Я вздохнул с облегчением. Наконец-то кто-то не выдержал. Выпал из образа, испортив игру себе и другим. Меня это обрадовало, хотя я не мог понять почему. Ну игрались себе люди, что в этом плохого? Я не сомневался, что сейчас все закончится, что смех Сфинкса
Помпей изобразил, что разозлен, сказал:
— Ладно. Встретимся, — и утопал к Псам. Шестая окружила его, заслонив от нас.
Чуть погодя, медленно, каждый в своем музыкальном облачке, разбрелись Крысы. Ничего интересного перед Кофейником больше не намечалось. Табаки кружил на своем Мустанге, свесившись к полу и напряженно что-то на нем высматривая. Македонский выдирал из свитера нитки.
— Чего мы ждем? — спросил Горбач. — У нас тут что теперь, полевой лагерь?
— У нас здесь слюни Великого Пса! — радостно отозвался Табаки, всматриваясь во что-то неразличимое на паркете. — Так я и знал, что он где-то тут плюнул — очень уж был злой. Ненавидящими слюнями. Их, конечно, немного затоптали, не без того, но теперь можно за милую душу навести на него порчу.
— Не смей трогать всякую дрянь! — прикрикнул на него Сфинкс.
Табаки захихикал еще восторженнее.
Горбач провез мимо усеянного крошками булки Толстого, и я увязался за ними. Очень хотелось кофе. И кое о чем расспросить Черного.
Когда мы добрались до спальни, Слепого там не оказалось. Черный сидел на своей кровати. Табаки вывалил из шкафа груды каких-то мешков и коробок, и начал рыться в них, то и дело что-то примеряя и спрашивая, идет ли ему. Толстый ушиб голову о край своего ящика и заревел. Македонский перетащил на общую кровать и его.
К тому времени, как стало немного тише, Черный успел смотаться, и поговорить с ним я не успел. Я подполз к Сфинксу, который лежал с неприступным видом, закинув ноги на спинку, и поинтересовался, о каком-таком первобытном законе говорил Помпей.
До того, как я об этом спросил, все занимались своими делами, но тут сразу их побросали, подошли ближе и уставились на нас.
— Обожаю Курильщика, — бормотал Табаки, подтаскивая ко мне очередной мешок, набитый всяким хламом. — Вы только прислушайтесь, как он формулирует свои вопросы!
Горбач, сочувственно глядя на Сфинкса, передал мне кофе. Македонский повис на спинке кровати, не выпуская из рук сахарницу. Удивительно здорово эти люди умели превращать все в цирк. Должно быть, годами тренировались. Я пожалел, что не поехал за Черным сразу, как только он вышел.
Сфинкс даже не соизволил подняться. Лежал, глядя в потолок, с протезами в перчатках на брюхе. Но объяснил. Что закон, так не понравившийся Помпею, называется «Законом выбора». И закон этот такой старый, что в Доме уже никто не помнит, когда и кто его придумал. Он обязывает любого следующего ему идиота — Сфинкс так и сказал, «идиота» — умереть за своего вожака. Скажем, если намечается переворот, следующий этому закону обязан защищать вожака ценой собственной жизни. Сфинкс как будто цитировал какой-нибудь занюханный учебник. Таким тяжеловесным слогом, что до меня не сразу дошел смысл сказанного. А когда дошел, я чуть не пролил весь свой кофе. Сидевший рядом Горбач бережно придержал мою чашку. Табаки давился смехом и хрюкал как сумасшедший.