Дом ужасов
Шрифт:
Но случалось, она видела в своих детях зло, сверхъестественное зло. В эти ужасные дни убеждала себя, что они хитрые, расчетливые твари, прячущиеся за личиной детской невинности.
Качели.
Качели.
А хуже всего было ее одиночество. Она не могла поделиться своими страхами с Полом. Тогда ей пришлось бы рассказать ему о Конраде, и он пришел бы в ужас, узнав, что она двадцать лет прятала от него свое прошлое. Эллен достаточно хорошо знала мужа, чтобы понимать: содеянное ею в молодости расстроит его не так сильно, как тот факт, что она обманула его насчет прошлого и так долго продолжала обманывать. Ей не оставалось
Вот и жила она словно в аду.
Если бы она смогла заставить себя поверить, раз и навсегда, что Эми и Джой — два обычных ребенка, ничем не отличающиеся от других детей, то и тогда не смогла бы полностью избавиться от тревоги. Поскольку существовала вероятность, что дети Эми и Джоя будут такими же монстрами, как Виктор. Проклятие могло передаваться через поколение, от женщины — не к ребенку, а к внуку или внучке. Могло дать о себе знать, когда этого никто не будет ждать. Современная медицина выявила наследственные болезни, которые проявлялись не в каждом поколении, с промежутком в несколько десятилетий.
Будь у нее полная уверенность в том, что первый, чудовищный ребенок появился у нее исключительно по вине дегенеративных генов Конрада, а у ее хромосом не было отклонений от нормы, Эллен смогла бы забыть о своих страхах. Но, разумеется, знать об этом наверняка она не могла.
Иногда у нее возникали мысли, что жизнь слишком трудна и жестока, а потому и незачем прилагать столько усилий, чтобы прожить ее.
Вот почему теперь, стоя на кухне вечером того дня, когда она узнала о беременности Эми, Эллен допила водку с апельсиновым соком, которые налила в стакан лишь несколькими минутами раньше, и быстро наполнила его вновь. Она опиралась на два костыля: спиртное и религию. Без этих подпорок она бы не протянула последние двадцать пять лет.
Поначалу, в первый год после ухода от Конрада, ей хватало одной религии. Ее взяли официанткой, деньги на жизнь появились, и большую часть свободного времени она проводила в церкви. Обнаружила, что молитва успокаивает нервы, исповедь — бальзам для души, а облатка Причастия, положенная на язык во время мессы, насыщает сильнее, чем обед из шести блюд. В конце этого первого года, который она прожила одна, через два года после побега из дома с Конрадом, Эллен более-менее обрела душевный покой. Правда, по ночам ей все еще снились кошмары. Она все еще боролось с совестью, пытаясь решить, то ли она жутко согрешила, то ли выполнила Божью волю, убив Виктора. Но, по крайней мере, работая официанткой, она впервые в жизни обрела независимость и, соответственно, повысила уровень самооценки. Более того, обрела достаточную уверенность в себе, чтобы съездить домой в надежде наладить отношения с родителями.
Именно тогда она и узнала, что в ее отсутствие они умерли. Джозефа Джавенетто свалил обширный инсульт через месяц после ее побега.
Джина, ее мать, умерла шестью месяцами позже. Так иногда случается: муж и жена уходят друг за другом, потому что не выдерживают одиночества.
Хотя Эллен никогда не была близка с родителями и хотя строгость и набожность Джины вызывали напряженность в отношениях матери и дочери, Эллен потрясло известие о смерти отца и матери. У нее возникло ощущение холодной пустоты, которая окружила ее со всех сторон. За случившееся она принялась винить себя. Убежала из дома, оставив матери короткую, резкую записку,
И поскольку одна религия более не могла ее утешить, она подкрепила милосердие Иисуса милосердием бутылки. Пила Эллен много: в этом году больше, чем в предыдущем, а в следующем ставила новый рекорд. Только в семье знали о ее пристрастии к алкоголю. Женщины-прихожанки, с которыми она работала четыре дня в неделю по различным благотворительным проектам, пришли бы в ужас, узнав, что тихая, уравновешенная, трудолюбивая, набожная Эллен Харпер по вечерам в собственном доме, за закрытыми дверями, становилась совсем другим человеком: святая превращалась в алкоголичку.
Она презирала себя за возрастающую тягу к водке. Но без спиртного она не могла спать, спиртное блокировало ночные кошмары и давало ей несколько блаженных часов забытья от тревог и страхов, которые пожирали ее живьем последние двадцать пять лет.
Эллен поставила на кухонный стол бутылку водки и пакет апельсинового сока, отодвинула стул, села. Теперь, когда в стакане оставалось на донышке, ей не приходилось вставать, чтобы вновь наполнить его. И необходимость подходить к холодильнику возникала, лишь когда кубики льда превращались в воду.
Какое-то время она посидела, прикладываясь к стакану, а потом, когда посмотрела на стул по другую сторону стола, вспомнила, как утром на нем сидела Эми и говорила: «Меня тошнит по утрам, ко мне не пришли месячные, я точно беременна, знаю, что беременна…» Очень живо Эллен вспомнила, как ударила дочь, как трясла ее, ругала последними словами. Если бы закрыла глаза, увидела бы, как заставляет Эми встать на колени, как тычет головой в пол, кричит, словно безумная, молится во весь голос…
По ее телу пробежала дрожь.
«Господи, — внезапно ее пронзила мысль, от которой защемило сердце. — Я ведь такая же, как моя мать! Я веду себя совсем как Джина. Руковожу мужем, как руководила моим отцом Джина. Строга с детьми и так увлечена религией, что построила стену между собой и своей семьей… точно такую же стену, какую построила моя мать».
Голова Эллен пошла кругом, и не только от водки. Ее поразило сходство жизненного уклада семьи, в которой она воспитывалась, и той, которую создала сама.
Она закрыла лицо руками, устыдилась, взглянув на себя со столь неожиданной стороны. Руки похолодели.
Кухонные часы тикали, как часовой механизм бомбы.
«Совсем как Джина».
Она яростно замотала головой, словно решила отогнать эту неприятную мысль. Она не была такой же суровой, отстраненной и все запрещающей, как ее мать. Не была. Но даже если и была, в настоящий момент думать об этом, что-то менять она не могла. С беременностью Эми забот и так хватало. И такие серьезные проблемы следовало решать по одной. Если в чреве дочери росло что-то ужасное, избавление от плода, конечно же, стояло на первом месте. И вот после аборта, возможно, у нее появилась бы возможность заново переосмыслить свою жизнь и решить, какой женщиной она в итоге стала. Может, она даже сможет дать оценку тому, как повлияла на собственную семью. Но не теперь. Господи, пожалуйста, не теперь.