Дом стрелы

Мейсон Альфред

Ано улыбнулся.

– Вижу, мосье, вы интересуетесь криминалистикой. – Детектив повернулся к Бетти, и на Джима неприятно подействовало, что он впервые с начала разговора посмотрел на нее. – А что вы скажете об этой истории, мадемуазель?

– Это ложь, – спокойно ответила Бетти.

– Значит, вы не посещали Жана Кладеля на улице Гамбетта в десять утра седьмого мая?

– Нет, мосье.

Ваберский улыбнулся и подкрутил усы.

– Ну конечно! Трудно было ожидать, что мадемуазель в этом признается. Каждый спасает свою шкуру.

– Однако, –

заметил Ано достаточно резким тоном, чтобы самодовольная мина исчезла с лица Ваберского, – не будем забывать, что седьмого мая мадам Харлоу была мертва уже десять дней. Зачем мадемуазель могло понадобиться посещать лавку Жана Кладеля?

– Чтобы расплатиться, – ответил Ваберский. – Несомненно, товары Кладеля стоят дорого, и их приходится оплачивать в рассрочку.

– Будем говорить откровенно, – сказал Ано. – Под товарами вы подразумеваете яд, которым была отравлена мадам Харлоу?

– Совершенно верно. – Ваберский скрестил руки на груди.

– Очень хорошо. – Ано достал из зеленой папки еще один лист, исписанный твердым почерком и снабженный официальной печатью. – Тогда что вы скажете, мосье, если я сообщу вам, что тело мадам Харлоу было эксгумировано?

Слегка побледнев, Ваберский уставился на детектива. Его подбородок нервно дергался.

– И что вы скажете, – продолжал Ано, – если в нем найдено не больше морфия, чем необходимо для одной дозы снотворного, и не обнаружено ни следа других ядов?

В полном молчании Ваберский достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Игра была окончена. Он рассчитывал выдвинуть свои условия, но его блеф разоблачили. Ему оставалось только отказаться от обвинения и заявить, что к ошибке его подтолкнула глубокая привязанность к свояченице. Но Ваберскому хватило глупости вообразить, будто Ано тоже может блефовать.

Придвинув свой стул ближе к столу, он с усмешкой кивнул детективу.

– Вы сказали «если я вам сообщу». Но ведь вы мне это не сообщаете, мосье Ано. Напротив, вы даете понять следующее: «Мой друг Ваберский, это дело очень деликатное, и разоблачение чревато скандалом, исход которого сомнителен. Так что незачем разгребать грязь».

– Разве? – с любезной улыбкой осведомился Ано.

Ваберский снова почувствовал себя в своей стихии.

– Да, и более того. Вы даете мне понять: «С вами плохо обошлись, мой друг Ваберский, и если вы придете к соглашению с вашей черствой племянницей…» – Отодвинув стул назад к книжной полке, он застыл с открытым ртом, словно человек, получивший заряд дроби.

Ано вскочил на ноги; его лицо потемнело от гнева.

– Вот как? – загремел он. – Значит, я проделал путь из Парижа в Дижон, чтобы председательствовать при заключении сделки с целью замять убийство? Я, Ано? Хо-хо! Сейчас я преподам вам урок! Прочтите это! – Наклонившись, он передал Ваберскому бумагу с печатью. – Это заключение лаборанта-химика. Читайте!

Ваберский протянул дрожащую руку, опасаясь придвигаться ближе. Буквы прыгали у него перед глазами. Но так как он никогда не верил в свое обвинение, читать

было необязательно.

– Да, – пробормотал он. – Несомненно, я допустил ошибку.

– Ошибку! – подхватил Ано. – Подходящее слово! Сейчас я покажу вам, какую ошибку вы допустили. Придвиньте-ка ваш стул к этому столу напротив моего. Вот так! Возьмите ручку и лист бумаги. Л теперь пишите.

– Да-да, – кивнул Ваберский. Вся его бравада испарилась без следа. Он дрожал с головы до ног. – Я напишу, что сожалею…

– В этом нет надобности, – прервал Ано. – Я позабочусь, чтобы вы пожалели о своем поведении. Пишите по-английски то, что я вам продиктую. Готовы? Тогда начнем. «Дорогие господа!» Написали?

– Да-да. – Ваберский быстро скрипел пером по бумаге, косясь на нависающую над ним массивную фигуру детектива, чьих намерений он все еще не понимал.

– Прекрасно. Но нам необходима дата. Пожалуй, подойдет тридцатое апреля – день, когда прочитали завещание мадам Харлоу, и вы обнаружили, что вам не досталось ничего. Итак, поставьте сверху дату – тридцатое апреля и пишите: «Дорогие господа! Вышлите мне одну тысячу фунтов скоростной почтой, иначе я причиню вам неприятности…»

Ваберский уронил ручку и вскочил со стула.

– Я не могу это писать… Это ошибка… Я не имел в виду… – бормотал он, подняв руки, словно опасался нападения.

– Вы не имели в виду шантаж? – осведомился Ано. – Хо-хо! Вам повезло, что я это знаю. Ибо когда, как вы деликатно намекнули мадемуазель, придет время для смягчающих обстоятельств, я могу подняться со своего места в зале суда и заявить: «Господин председатель, хотя бедняга занимался шантажом, он не имел этого в виду. Пожалуйста, прибавьте ему еще пять лет». – С этими словами Ано ураганом пронесся по комнате и распахнул дверь, за которой ждал Фробишер. – Входите, мосье Фробишер, – сказал он, пропуская Джима, – и покажите два письма, которые он направил вашей фирме.

Но предъявлять письма было незачем. Борис Ваберский упал на стул и разразился слезами. Всем стало не по себе, кроме Ано, но и его гнев иссяк. Он с отвращением смотрел на Ваберского.

– Мне стыдно за вам. Можете вернуться в ваш отель, мосье Ваберский, но не покидайте Дижон, пока мы не решим, какие нам следует принять меры в отношении вас.

Ваберский поднялся и заковылял к двери.

– Приношу свои извинения, – пробормотал он. – Это ошибка. Я не хотел причинить вред… – Не глядя ни на кого, он вышел из комнаты.

– Ну и тип! Теперь Дижон ему не покажется скучным. Знаете, что сказал бы мой друг мистер Рикардо? – И Ано вновь рискнул пуститься в рискованное плавание по волнам английского языка. – «Этому парню палец в рот не клади!»

Бетти, Энн Апкотт и Джим Фробишер были готовы смеяться над самой незамысловатой шуткой. Обвинение против Бетти было опровергнуто, и теперь вся эта кошмарная история подошла к концу. По крайней мере, так им казалось. Но когда Ано, закрыв дверь, повернулся к остальным, на его лице не было никаких признаков веселья.