Дом проблем

Ибрагимов Канта Хамзатович

* * *

Ваха знал, что дела его плохи и скоро наступит конец. В горах, в таком высокогорье, зима приходит внезапно, однажды ночью задуют фёны [184] с вечных ледников и сразу ляжет снег, температура — в минус. Сырость, удушающий запах плесени и лишайников зимой добьют его пораженные легкие. Он уже ощущает эту боль, как неминуемый конец. И если бы он, как Кнышевский, так и остался бы на позициях ленинизма, то итог классовой борьбы давно известен: рабочие и крестьяне бесправны, кто попытается соображать, тем более возражать, — репрессия. А власть? Мастаев помнит, как в самый тяжелый, голодный и смутный год для России Ленин своей жене Крупской писал: «15.06.1919 г. Волга. Пароход ВсеЦИКа «Красная Звезда». Ульяновой. Дорогая Надюша!.. Надо строже соблюдать правила и слушаться врача. На

фронтах — блестяще, будет еще лучше. Вчера и 3-го дня были в Горках с Митей и Аней. Липы цветут. Отдохнули хорошо. Крепко обнимаю и целую. Прошу больше отдыхать, меньше работать. Твой Ульянов».

184

Фён (нем.) — сильный, порывистый, теплый и сухой ветер, дующий с гор в далины.

Ныне эпистолярный жанр канул в Лету. Теперь неизвестно, что говорят сильные мира сего по телефону своим возлюбленным, загорающим на яхтах где-то в тропиках Индийского океана. Впрочем, и правители, наверное, там, современная связь командовать отовсюду позволяет. А если с диалектических позиций — просто Мастаев проиграл, неудачник в жизни, завидует. Ну а если совсем объективно, то ведь Ваха не зря слывет невменяемым. И вправду он на мир с неких пор смотрит иным взглядом, и его, может быть, больное воображение высвечивает иной ракурс картины мира — это древний миф и ритуал, кои с помощью аналогии сделают возможным, а затем все более простым столь резкий переход, нет, не смерти и тем более не конца, а наоборот, вечности, вселенской вечности. Ведь миф или сказка — это не просто намек относительно истины, это откровение — небытие, в которое разум должен сам погрузиться и раствориться в нем. И тогда эти древние, извечные символы, нареченные божественным, приводят в движение и пробуждают дух и зовут его смело по ту сторону самого себя. Ведь герой — это тот, кто знает и представляет в мире зов сверхсознания, которое проходит сквозь все творения мира. И подвиг героя или его приключение — это тот момент жизни, когда он достигает просветления, — кульминация! Когда он, будучи жив, обнаруживает и открывает дорогу к свету по ту сторону темных, каменных стен нашего бренного существования. И надо помнить, что древний символ и миф, а тем более святые писания — это выражение глубочайшей морали, это вершины сознания, а не бездны тьмы. И в очередной раз осознав все это, Мастаев по-новому оглядел этот древний грот и понял, что это вечный храм, святое место, а на стенах вроде грубые, примитивные рисунки, да в этих символах не только намек, но вся разгадка. Ему надо действовать, то есть показать свою культуру. И если ранее это были танцы «на сердце чудовища», то теперь надо победить словом, мыслью, знанием.

— Митрофан Аполлонович, — громче обычного, надеясь, что и охранник слышит, начал свою историю Мастаев. — Вот видите, на стене нарисована детская колыбель. Особенность этой люльки в том, что у нее ножки дугой, то есть это люлька-качалка. А в ней, если это древние времена, находится ребенок невольника, пришлого или прислуги, но не ребенок свободного горца-чеченца.

— С чего ты это взял? — вдруг голос снаружи. — Продолжай, скука с вами съедает.

— В такой люльке-качалке ребенок, чтобы не выпал, должен быть за ручки и ножки крепко привязан к колыбели. А горцы-чеченцы всегда считали, что с рождения ребенок должен ощущать свободу тела и духа, поэтому в люльку-качалку чеченских детей не клали.

— К чему ты все это? — заинтересовался старший охранник.

— А я про традиции и историю этого почти родного края. Рабство, в той или иной мере, существовало всегда. В древности невольникам не разрешалось жениться. Однако в чеченском обществе, где ценили свободу, всем позволялось заводить семьи. Но невольница-мать все равно должна была работать, вот почему в горах появились качалки: привязав веревку, невольницы могли и на расстоянии выполнять свою работу, подергиванием покачивая колыбель, давая ребенку знать, что мать рядом.

— К чему это цацканье? — раздраженным стал голос снаружи. А Мастаев продолжал свой рассказ:

— В древности границей между чеченскими тейпами в основном служили горные реки. Среди чеченцев никогда не допускались родственные браки. Когда парень из одного тейпа желал жениться на девушке из другого, то он и она должны были пройти некий ритуал.

Родственники девушки шли вверх по течению и бросали в речку просяной чурек. Молодой горец должен доказать свою зрелость, что он может быть и охотником, и защитником, и воином, и кормильцем: он должен в стремительном течении стрелой поразить цель — чурек. Если это получилось,

раздавались громкие возгласы одобрения. И тогда внизу по течению в свою очередь будущей хранительницей очага вступает невеста. Она тоже должна доказать, что сможет сохранить и приумножить добычу жениха, ее задача — с помощью специального чана выловить в бурном течении этот чурек со стрелой. Если она с этим справилась, то она готова и согласна стать женой.

И вот с этим чаном, в котором чурек и вода, она в окружении своих подруг и родственников идет на противоположный берег, в другой тейп, где ее еще не может видеть молодой жених. А девушка-невеста должна пройти основной ритуал — мотт бастар. [185] Ее встречает старейшина рода жениха, забирает чан с водой и спрашивает:

— Могу я выпить?

Смысл прямой. Потому что в языческие времена горцы потребляли во время праздников чагіар, [186] нихъ. [187] И тогда они могли излишнее говорить, при этом могли раскрыть тайны своего рода. И у них должна быть уверенность, что невеста не унесет эти разговоры за речку, у нее, тем более у ее детей, отныне будет иной тейп, и она с этим согласна, поэтому говорит:

185

Мотт бастар (чеч.) — дословно развязать язык.

186

Чагіар — крепкий спиртовой напиток.

187

Нихъ (чеч.) — брага.

— Пейте на здоровье.

На что старейшина отвечает:

— Пусть все, кто любят и нуждаются в этой воде, любят и уважают тебя, наша благословенная невеста. Приходи свободной в свободный дом.

После этого Мастаев надолго замолчал, а охранник недовольно:

— К чему эта басня? В чем здесь мораль?

— А мораль и история в том, — продолжал Ваха, — что в эти места пришел враг. Был бой, все полегли. Осталась одна наша героиня с грудным ребенком. И она вынуждена была обвязать ребенка в колыбель-качалку, дабы иметь возможность работать. С тех пор вместе с молоком матери некоторые горские дети впитали чувство изначальной скованности, ограниченности и ущербности в жизни. Для них чеченское «Маршал», «Маршо» — «Свобода» воспринимаются в несколько ином, искаженном виде.

— Ты это о себе?

— Может быть, и о себе, — податлив голос Вахи. — Только вот ты говоришь, что местный, а имени не называешь.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — насмехается охранник. — Вот только я не понял, о чем твоя сказка.

— Судя по рисунку в гроте, здесь захоронена не только знать, но, видимо, и прислуга.

— Ха-ха, и ты околеешь зимой, как русский приспешник.

Некоторое время назад, когда в гроте и вокруг него витали озвучиваемые Кнышевским идеи воинствующего материализма или марксизма-ленинизма, изможденное тело Мастаева, господствуя над его духом и тем более сознанием, только так — как мучительный и неизбежный конец — воспринимало этот мир в заточении.

Однако этот склеп-грот был на самом деле старинным скромным храмом, который сохранил в себе ауру вечности, неизменность времени и законов бытия, где душу человека, если она превозмогает телесную прихоть и боль, нельзя разбить, заморозить, сжечь, истребить, ибо она — душа — существует всегда и везде, как создавший ее Бог; только таким жертвоприношением человек высвобождается от рабства неминуемой смерти. И тогда даже в неволе, в гроте, глаза его озаряются мыслью и жизнью, и это такое состояние, когда его окружающие зачастую назовут дураком. А это герой, тот герой, который знает, что такое свобода жить! Маршал — Маршо!

И когда, с другой стороны, стоит наивно-невежественный человек, создавший для себя фальшивый, в конечном счете, неоправданный образ самого себя, как исключительное явление мира, вроде бы оправданного в своем неизбежном прегрешении, то это просто то же чудовище. Правда, это чудовище не проглатывает героя, как рыба — кит-великан. Это чудовище, наоборот, когда хочет испить кровь героев, то есть насладиться насилием, оно выманивает, вытаскивает героя из защитного чрева храма-грота, истязанием наслаждается и забрасывает обратно до следующей трапезы, пока не испьет всю кровь и плоть. И Мастаев уже понял, что спасение в одном: охранник брезгует и даже боится войти в грот, а его надо в него заманить. И эта древность сама расправится с их мучителем.