Дом проблем

Ибрагимов Канта Хамзатович

Ночью, без особого труда, с юга, через чернореченский лес его отряд вошел в Грозный. В это время город без контроля. Однако передвижение как-то сразу определили, и началась за ним охота, словно огненные языки дракона, с неба потоки раскаленных ракет. Именно на это Ваха и рассчитывал, и этого он ждет. Как в кавказской сказке «Быстрый горец»: огромное чудовище напало на село и стало требовать дань — каждый день человека на съедение. И нашелся юноша, сказал «догони», обежал вокруг чудовища, забрался на его хвост и по хребту вверх. А все пожирающее чудовище, пытаясь съесть юношу, стало проглатывать свой хвост и так самого себя съело.

Именно так хочет поступить и Ваха. Первым делом он ведет отряд в места, обойденные

войной — нефтекомплекс функционирует — оазис. Вот на что он навел ракеты. Пожар, дым, словно извержение вулкана. Еще темнее стала ночь, дышать невозможно, жить тяжело, потому что нефтепровод — кровеносная система Системы — перестал функционировать, не дает более доход.

После этого редеющий отряд Вахи под тем же обстрелом, как под сигнальными ракетами, освещающими правильный путь, двинулся прямо к центру, или, как он мыслит, к сердцу чудовища, на котором надо станцевать. Это мифология. И когда речь идет о мифическом герое, то всякие чудеса допускаются безо всяких ограничений. Однако, как бы ни была развита человеческая фантазия, сама жизнь гораздо более изобретательна, непредсказуема, изощренно-коварна и героически самоотверженна. И все это, возможно, и есть в одном человеке, в одном герое. Ибо герой не защитник сущего, а борец за грядущее и только тот герой — герой, у которого смерть не вызывает страха, потому что главное условие героизма — примирение со смертью.

Вокруг Дома политпросвещения возведена целая железобетонная крепость, которую не то что автомат, гранатомет, но даже танк не прошибет. И такого оружия у чеченских боевиков нет — на это расчет и успокоенность тех, кто скрывается внутри: это советники из Москвы и местное, вроде бы узаконенное чеченское правительство.

Да есть герой Мастаев. И он вопреки всему, под шквальным огнем средь темени ночи дошел до «спасительной» стены. Упав под нее, он к ней так прижался, словно к родной, а ракеты рвутся беспрерывно. И даже сквозь этот рев прорываются панические крики на русском и чеченском:

— Нас предали! Нас подставили! Нас предали!

— Это вы всех предали, продали, пропили, — в ответ прошептал Ваха.

С рассветом мир замер. Луна и солнце поднялись вверх, как главные очи неба. На западе замерла утренняя звезда Венера, как девственная прелесть. Ночь и день, два мира, разнящиеся, как жизнь и смерть, как человеческое и божественное. А герой, отважившийся отправиться из мира известного во тьму, вооружен знанием, то есть бескорыстием. И если его дух мечтает не о сиюминутных мирских блаженствах, а о вечной гармонии с природой, то тогда человека не уводят от самого себя его чувства, рождающиеся от поверхностного взгляда на вещи; и человек только тогда герой, то есть человек, когда он смело отвечает на всякое проявление движущих сил своего собственного характера, и только тогда перед ним расступаются трудности и открывается непредсказуемая широкая дорога вперед, в вечность!.. Даже его любимая березка, под сенью которой Ваха от волнения всегда прятался, подолгу курил, теперь тоже полностью обломилась, не выдержала природа напора войны. Только это вызвало у Мастаева сожаление; а то, что Дом политпросвещения почти разрушен, его даже радует, и не то чтобы он вспомнил миф, а так горской душе хочется — средь обломков здания, где почти век культивировался ленинизм, он бесшабашным свистом собрал в круг друзей, и воззвав:

— Тъоха тьараш! [164] Хорс тохъ! [165] — стал неистово лезгинку танцевать.

Жертв никто не считал — это невозможно и бессмысленно, ибо жертвы войны все: и живые, и мертвые. Правда, Мастаев, в отличие от остальных, знает о первоначальном предназначении Дома политпросвещения — этого храма для избранных мира сего.

И эти «избранные» создали себе много привилегий, в том числе и для бессмертия своих нетленных душ и тел. Эти «избранники» многое знают, многое предвидят и не хотят себя с народом равнять.

164

Тъоха тьараш (чеч.) — Рукоплещите!

165

Хорс тохъ (чеч.) — Бейте в набат, в барабан!

Как бы Дом политпросвещения ни разбомбили, да строили пленные немцы на совесть — остов еще крепко стоит. И Ваха без труда определил, где находилась основа идеологических основ — «Общество «Знание», и там потаенные помещения, непонятная ему электронная техника, даже под бомбежкой не разбившиеся бронированные зеркала, где-то под грудой мебели еще по рации какого-то первого зовут. Неужто Кнышева? Ну а вот лаз в подвал, и даже мощный, тяжеленный люк за собой не прикрыли — вход в бомбоубежище, в этот привилегированный ход в преисподнюю, где, видать скрывались самые избранные, а вроде своих же оставили под обстрелом погибать.

Мастаев уверен, что Кнышев через этот ход ушел. Как ни странно, он так к нему по жизни привязан, что такой исход почему-то его более всего удовлетворяет. И это не только личностное, это символично — чудовище, пусть даже их отрыгнуло, да убралось восвояси.

С такими мыслями Ваха заснул богатырским сном между небом и подземельем, то есть в подвале «Общества «Знание», сказав, чтобы его попусту не беспокоили. Да его какой-то бородатый парнишка виновато растормошил:

— Митрофана Аполлоновича знаешь? Хабар прислал. В плен попал.

Не раздумывая, более нежели родного, бросился Мастаев Кнышева спасать.

Даже в этих, по-военному варварских условиях авторитет героя был беспрекословен. Только некий упрек полевого командира:

— Ты хоть знаешь, кого спасаешь?

— Знаю, — отвечает Мастаев, — все мы из одного теста.

— А ты знаешь, у него деньжищ, какой за него могли бы дать выкуп?

— Ты за деньги воюешь или за Родину?

— На деньги оружие купим.

— Вот он, — Мастаев указал на пленного Кнышева, — нам бесплатно столько оружия дал, и посмотри, что оно сделало.

— И ты его отпускаешь?

— Посмотри, — спокоен Ваха. — У тебя автомат Калашникова, обмундирование — «Сделано в России», даже куришь «Приму».

— Я привык.

— То-то и оно — мы одно, исторически едины, нам плыть и жить в одной лодке, либо на дно пойдем. Вот только Митрофан Аполлонович слово свое должен сдержать — на равных правах, мирный договор. Мы об этом, товарищ Кнышев, перед выборами президента России договаривались?

— Да, — подал голос советник президента.

Буквально три недели спустя произошло грандиозное для Чеченской Республики историческое событие — в присутствии международных представителей между Российской Федерацией и Чеченской Республикой было подписано «Мирное соглашение» в соответствии с принципами и нормами международного права.

Исчерпывая военную составляющую конфликта, документ подписывали с обеих сторон командующие войсками. Вместе с тем все знали, что главные действующие лица Кнышев и Мастаев, которые этот проект в спорах за столь короткий срок разработали и осуществили, стояли за спинами подписантов, и именно они, нарушая официальный протокол, первыми пожали друг другу руки:

— Поздравляю. Ты вырос, и твоя взяла, — глядя в глаза Вахи, говорил Митрофан Аполлонович, — только не думай, что мир как-то изменится. Люди те же, и хотят синицу в руках, нежели журавля в небе. И не верят в твои сказки со счастливым концом. А верят в действительность, что здесь и сейчас.