Дом образцового содержания
Шрифт:
Эта ситуация подавляла и не радовала. Более того, это и мешало, поскольку то, что свободно было теперь под рукой – институтские мальчики из хороших семей, с кислыми шутками, вялыми задницами и серьезным отношением к учебе, – никак не могло устроить первокурсницу Бероеву после того, что было у нее с Мирским. Приличные мальчики хороводили вокруг с вежливыми закидонами, пытались говорить о Джойсе, о Гессе, о Бродском, предлагали почитать кто Блаватскую, кто Борхеса, кто неопубликованную еще Улицкую. Она равнодушно кивала, не вслушиваясь, или же отмахивалась впрямую, четко обозначив границу своей женской разрешенности, а к весне уже отчетливо сообразила, что все пути так или иначе ведут в постель, лишь члены у всех разные
До разрыва, однако, дело не дошло, несмотря на то что на дворе был май. К этому весеннему призыву объявили кампанию насчет уклонистов от армии, и Митьке срочно пришлось менять адрес проживания. Снова начали звонить, угрожать, сыпать повестки в ящик. Удар приняла на себя Роза Марковна, категорически несогласная с обязательной воинской повинностью.
– Что, что такое? – заведомо глуповато реагировала она на военкоматские звонки, натужно дребезжа голосом. – Кого вам нужно, в конце концов? Отвечайте! – и вешала трубку. Повестки рвала и бросала в помойку. Когда звонили снова, снова дребезжала: – Здесь нет никого, не звоните сюда, никого тут нет.
Это был девяносто первый. Через год, к следующему весеннему призыву, в кармане у Митьки уже лежал нормально оплаченный билет, на самом законном основании ограждающий его владельца от срочной службы в пользу Отечества. Но до той поры, как это получилось, Митяй рванул с Трехпрудного, опасаясь нарваться на принудительный привод. Куда – надо было обдумать. Имелось два варианта – парочка бандитских кунцевских хат, куда бы взяли на постой, или же снимать. Вот тут-то к еженедельному чаю с Розой Марковной и подгребла баба Таня, Татьяна Петровна Кулькова.
С той самой встречи их у могилы Мирских Таня не исчезала более из видимости Розы Марковны, звонила ей через день, и женщины подолгу разговаривали, обмениваясь новостями, которые сыпались отныне из телевизора с такой невозможной силой, что трудно было уследить, какая из новостей удивительней, а какая гаже.
Митька натыкался на бабу Таню крайне редко, по дикой случайности, поскольку визиты той всегда были дневные, послеобеденные, а к этому времени он был уже на Можайке, откуда строились планы братвы на день. После того как регулярные воскресные поездки к матери и бабе Тане на аронсоновскую Каляевскую прекратились в двенадцатилетнем возрасте, видеть бабушку ему доводилось раз-два в год, не чаще. Последний раз он встретил ее у них в Трехпрудном, года полтора назад, застав за чаем с бабулей. Та заплакала от неожиданной встречи с внуком, и не мечтая в тот день увидеть его. Он разрешил поцеловать себя в щеку, скривив морду, и дал о себе знать, обращаясь к Розе Марковне:
– Погнал я, бабуль, Может, буду, а может, нет. Не скучай, – и унесся.
Больше они с бабкой Таней не виделись, не довелось.
В этот раз все было иначе. О проблеме баба Таня уже успела узнать от Розы Марковны и, как только Митька появился, предложила сама:
– Митюша, мы подумали, может, тебе у меня пожить какое-то время, пока с военными не уляжется вопрос. Там тебя не знают, на Каляевской, комната у тебя отдельная будет, сам знаешь, а я хотя бы покормлю тебя, чтобы ты не питался кое-как, если прятаться от армии придется.
А что? Митька прикинул и согласился. Действительно, бабка в силе еще, обстирает там, обгладит, все такое. Квартира, хоть и не Трехпрудная, но тоже ничего, места хватает, а там посмотрим, белый билет справим, Стефан позаботиться обещал.
Короче,
И точно, как в воду смотрел. 19 августа все и случилось типа что учуял. Путч случился, самый настоящий переворот, от новой власти – обратно к коммуне, к красным, к партийцам, к КГБ. Стефан маляву пустил по братве – залечь и ждать, быть на связи. Митька с Каляевской не выходил, был на проводе, как велено, телик отслеживал: что там, кто кого, какие танки на кого попрут и подавят. С самого утра лебедей играли, а после, как прорвало: «Эхо Москвы» одно рассказывает, другие – другое, третьи – третье, дикторши перекошенные все, народ ни хера не понимает, чей верх на какой час. Конференцию показали какую-то, ГКЧП народу представили – морды у всех чудные, руки у одного трясутся, а Горбачев, сами они говорят, больной, не может с бедой народной справляться больше – мы зато можем, новая старая власть.
Баба Таня рядом – охает, потом подхватилась, понеслась в сберкассу остаток пенсионный снимать, пока не поздно. А Митька подумал, дай, узнаю, чего там с бабулей моей, как там она, чтобы не переволновалась от новости больше, чем стоит она того. Звонит, а там никто трубку не берет. Он снова – снова молчок. Через час, через два, ближе к вечеру – то же, никого. Сорвался – рванул в Трехпрудный. На полпути передумал, вернулся, обещал на связи быть – все. Обещал – будь готов за слово ответить. Всегда готов!
А Роза Марковна и на самом деле трубку снять не могла. В это время она стояла у Белого дома, опершись о парапет набережной Москвы-реки, наблюдая за тем, как стекаются туда со всей Москвы честные люди, постепенно образуя кольцо вокруг места, где был Верховный Совет депутатов или как там теперь это называлось, не важно. Важно, что чума голову подняла и «Цыть!» народу снова приказала, и ей вместе с народом, Розе Марковне Мирской, которая никогда не была чесеиром, а напротив, полагала, что изменники настоящие – те, кто Горбачева в Форосе изолировал и мятеж неправедный учинил, не сомневаясь, что все вокруг поднимут лапы и поприветствуют возвернувшуюся гнусь. Не будет такого, господа коммуняцкие выкормыши, хватит издеваться над собственным народом, над великим русским народом, который вам так и не удалось окончательно загнать за Можай и раскинуть по местечкам. Хватит: или мы, или вы, но только без нас – сами, без народа!
Монолог свой внутренний завершила и очнулась. Как сказала-то – великий русский народ? Развела руками, ну, конечно, великий, а какой еще-то? Самый великий и есть, русский, мол, наш, и мой вместе с ними.
Снова домой понеслась – чумового таксиста тормознула, до Патриарших, сказала. Тот три цены спросил – дала три. Домой вошла – сразу капусту резать, хорошо, был кочан. Тесто готовое, слоеное, тоже хорошо, что не из морозилки – раскатать только осталось. Все – быстро, как всегда. Эх, подумалось, Сарочку бы сейчас или Зинулю – мы б в четыре руки тут дали б, только ветер бы по кухне свистел. А, дьявол! Яйца кончились. Как же без яиц пироги-то? У Чапайкина наверняка не будет – тот скромно жить привык, без излишеств, а внучка его, Варюша, та вроде не готовит дома, той мать готовое приносит, Маша Чапайкина, которая Бероева теперь. К Люське Керенской стучаться бесполезно: спит или пьет. По-любому яйцами не разжиться.