Дом Леви
Шрифт:
– Расскажи нам о вороньей принцессе, – просит Иоанна. – Когда ты был молод, и она была молода, она в самом деле была принцесса, красивая и гордая?
– Была, – вздыхает старик, – и площадь всегда полна роскошных карет, и лошади принцессы всегда скакали впереди всех.
Садовник замолкает, и густой дым выходит из его трубки. Ветер трясет фонарный столб, и все деревья внезапно озаряются. Затем фонарь снова замирает, лишь бросая мигающее пятно света на троицу у входа в дом. Сад стоит в темноте. Иоанна вдыхает воздух, полный дыма из трубки. Она любит этот запах табака. Он напоминает ей деда и его веселый смех.
– Так что же было в те дни с вороньей принцессой? – прерывает Иоанна молчание садовника. – Ехала в карете, кони неслись
– Снова она сочиняет сказки, – жалуется Бумба. Старик улыбается.
– Нет, Иоанна, не так это было в те дни. Какой интерес был у принцессы к этим посланцам сатаны? Счастливые люди, Иоанна, не обращают внимания на черных птиц.
– Почему ты называешь ворон посланцами сатаны? Расскажи нам.
– В селе, где я родился, – медленно начинает садовник, – на вершине высокого холма стоял разрушенный рыцарский замок.
Садовник затягивается и выпускает дым. Дети задерживают дыхание. Знают, что больше молчать он не будет, расскажет одну из его чудесных историй.
– В селе, где я родился, история черного рыцаря передавалась из поколения в поколение. Имя его было – «Черный ворон», так называли его жители моего села. Был темен лицом, черноволос, с глазами черного цвета. Когда он скакал на своем черном коне, черная накидка его развевалась на ветру, как черное крыло. Спускался он из замка на своем коне и бешено скакал между крестьянских полей, и копыта коня топтали колосья нивы, и хриплый крик рыцаря подобен был вороньему карканью. Рыцарь умер, замок на холме был разрушен, крестьяне в долине подняли головы, разогнули спины: в полях моего села уже никто не вредил урожаю, и так же по всей стране, разрушены были замки, и власть рыцарей пала. Тогда и явились вороны, и нашли себе прибежище в разрушенных замках. С тех пор размножились по всей стране стаи чернокрылых, охотящихся за легкой добычей, везде слышно их хриплое карканье, и чернота их крыльев очерняет светлое небо. Эти посланцы рыцаря, эти черные птицы, охраняют разрушенные замки, несут на своих крыльях враждебную силу и худые вести, ибо еще не вывелось зло из этой страны. Не прошло еще время черных рыцарей, еще возвеличатся они, и копыта их коней снова будут топтать нивы, и в моем селе, и по всей стране.
– А принцесса, – нетерпеливо спрашивает Иоанна, – почему она так заботится о черных воронах?
– Потому что сердце ее тоскует по разрушенным замкам, – тяжелеет голос садовника, – над которыми властвуют черные вороны. Надеется старуха, что замки еще наполнятся трубными звуками и ликованием, и с горных своих вершин властвующие господа будут снова взирать на согнутые спины крестьян, трудящихся в долине.
– Видишь, Иоанна, вот она какая – твоя воронья принцесса. – Бумба, который обычно не верит рассказам садовника, в этот вечер абсолютно уверен в правдивости рассказанной им истории.
Снова троица замолкла. Снова садовник затянулся трубкой и выпустил колечки дыма. Настроение Иоанны испортилось из-за принцессы и ее ворон, которые, оказывается, посланцы черного рыцаря. Фонарь снова протягивает язык света, деревья на миг замирают в серебряном одеянии. И тут же возвращается темнота, окутывая сад, и деревья чудятся враждебными существами. В открытом окне возникает голова Фриды:
– Бумба! Иоанна! Домой! Уже ночь, дети – домо-ой!
Сошла ночь на город.
Гейнц гуляет по набережной Шпрее, поднимается на один из мостов, под которым река несет мутные свои воды. Только что он вышел из дома Эрвина, живущего теперь вблизи реки. Эрвина он не нашел дома. Дверь открыла Герда. С радостью пригласила войти и повела в светлую комнату, посреди которой стоял стол, заваленный грудой дырявых носков, предназначенных для штопки. На тумбочке масса вещей, на стенах – картины: пейзажи, выписанные в светлых красках. Все в комнате было светлым, домашним, теплым, так, что у Гейнца на миг возникла иллюзия, что
– А где Эрвин?
– Пошел по делам.
– По тем же делам?
– По тем же делам, – и глаза ее нервно замигали.
«Прошли годы, которые оставили немало морщин на моем лице, а ее лицо по-прежнему гладкое и взгляд также ясен, как и был… Нет, не как был, какой-то в глазах все же туман…»
Герда в кухонном переднике пригласила Гейнца сесть у стола. Беседа течет медленно, словно извивается между многими преградами. Всплыли воспоминания университетской юности, театральные спектакли, фильмы. Но о себе не говорили. Глаза Герды время от времени поглядывают на часы на стене, и Гейнц чувствует, что она рассеянно слушает его. «Ждет Эрвина», – думает он с завистью и не смотрит ей в лицо. Глаза его задержались на ее руках, положенных на стол – красные, шершавые. «Да, и на Герде отразились прошедшие годы». Тонкое обручальное колечко было единственным украшением. Герда, встала, и, чтобы скрыть смущение, предложила угостить его чаем. Она немного отяжелела после родов, но все еще была гибкой и проворной, как девушка, когда-то занимавшаяся спортом.
– А как здоровье младенца?
Герда улыбается и приглашает его в спальню. В углу ее стоит маленькая кроватка.
– Вот, – указывает она на ребенка, погруженного в глубокий сон.
В атмосфере спальни с двумя большими кроватями, стоящими рядом, изменилось настроение Гейнца, посмотрел на Герду, склонившуюся над кроваткой, и почувствовал то тяжкое нервное возбуждение, которое было когда-то. Оно не проходило, когда они вернулись в гостиную и уселись друг против друга. Среди груды разбросанных носков Герда поставила вазу, а в нее – букет лилий, принесенных Гейнцем.
– Может, ты все же выпьешь стакан чаю?
– У меня еще есть дела, – ответил он хриплым голосом.
Герда проводила его до дверей.
«Впереди у меня еще целый вечер. Куда деться?»
Река кишит лодками, как тогда, в дни юности. Фонари горят вдоль всего моста. Отражения огней мерцают в воде, как угольки. С лодок доносятся голоса, как дальнее эхо. Порыв ветра принес запах яблок.
Гейнц оперся о перила моста, прислушивается к голосам и шорохам. Облик стройной женщины обрисовался на одной из лодок. Он не может увидеть ее лица, но чем-то она притягивает. В далеко идущем воображении рисуется облик незнакомки на темной и тихой реке.
– Куда мне деться этой ночью? – обращается Гейнц к незнакомке, – дома сидит Эдит с отцом. Дверь к нему для меня закрыта. Ничего не осталось мне, кроме этого огромного города, наводящего на меня ужас. Звук шагов слышится за его спиной, и он поворачивает голову. Мужчина и женщина без единого звука проходят мягкой поступью. Гейнц смотрит им вслед, пока они не исчезают, и продолжает фланировать по тихим улицам.
Ночь в городе.
Доктор Ласкер одиноко сидит в гостиной семьи Коэн. Вот уже много часов он ожидает Беллу. Встает и начинает расхаживать по комнате. В доме никого нет. На стене картина, изображающая усатого мужчину – охотника с ружьем на плече. Каким образом прусский охотник очутился в доме продавца тканей Коэна? Терпение Филипп на пределе, он садится на красную софу. Комната вся в красном. Стулья обиты красным бархатом, на подушках вышиты цветы. Плюшевый попугай, с двумя черными жемчужинами глаз восседает на софе между подушек. Два шкафа по углам: один – стеклянный, и в нем выставлена фарфоровая посуда, серебряные и золотые изделия, другой, тоже со стеклянной дверью, заставлен книгами. Филипп делает усилие поразмыслить о господине и госпоже Коэн, об их литературном образовании, согласно книгам в шкафу.