Шрифт:
О добрыхъ же женахъ рече: «Дражьши есть каменья многоценьнаго. Радуется о ней мужь ея. Д?еть бо мужеви своему благо все житье. Обр?тши волну и ленъ, створить благопотребная рукама своима. Бысть яко корабль, куплю д?ющь, издалеча събираеть себ? богатьство, и въстаеть из нощи, и даеть брашно дому и д?ло рабынямъ. Вид?вши тяжание, куповаше, от д?лъ руку своею насадить тяжание. Препоясавши кр?пько чресла своя, и утв?рьди мышьци свои на д?ло. И вкуси, яко добро д?лати, и не угасает св?тилникъ ея всю нощь. Руц? свои простираеть на полезная, локти же свои утв?ржает на веретено. Руц? свои отв?рзаеть убогимъ, плодъ же простре нищим. Не печеться о дому
Повесть временныхъ лет черноризца Федосьева Манастыря Печерьскаго, откуду есть пошла руская земля 1
*ръtа
И възрадовася вся земля о съвокуплении брака ею. И по браце целомудрено живяста, яко златоперсистый голубь и сладкоглаголиваа ластовица, съ умилением смотряху своего спасениа, въ чистеи съвести, крепостию разума предръжа земное царство и к небесному присягаа, и плотиугодиа не творяху.
1
Примечание 1
Слово о житьи и о преставлении великаго князя Дмитриа Ивановича, царя рускаго 2
Глава первая. Неблагодарная
В это время года в Кусе слякотно и мерзко. Налипшие за зиму на дороги и тротуары пласты снега, при уборке похожие на разрез слоеного торта, раскисают и расплываются грязной холодной кашей. В ней тонут ноги. Она протекает сквозь швы ботинок, холодными пальцами обхватывает ступни, пускает по телу мелкую дрожь, высасывает тепло. По этой мерзкой каше люди идут тяжело, с трудом вытаскивая ноги, ища опоры в еще мерзлом воздухе, смешно раскидывают руки, будто пингвины.
2
Примечание 2
Но даже там лучше, чем за этим столом.
Наташа вздыхает, отрывает взгляд от окна, за которым живет свобода от этих пристальных оценивающих взглядов и бестактных вопросов, бесконечных рассказов о детях маминой подруги. Но уйти она не может – скажут, мол, что за невоспитанность? И мама закатит глаза и начнет причитать: всю жизнь к их ногам положишь, а дети все равно неблагодарные, пять минут с семьей посидеть не могут. И Наташа не отказывает, сидит. Пять минут растягиваются сначала до получаса, потом до часа, потом до двух. Ей хочется ускользнуть из-за стола, по пути стянув бутылку вина, налить вино для конспирации в термокружку, утечь сквозь руки пьяных дядюшек, норовивших увлечь ее в танец под орущую попсу, сбежать от этого топота и грохота, шатающихся на кривом полу шкафов, – туда, на улицу, в мерзлую слякоть.
Но пока Наташа сидит за столом и послушно кивает, вежливо отвечает, ест бесконечные залитые майонезом салаты.
– Вот Наташка, какая вымахала! Жених-то есть уже? – хихикает тетя Надя и сально подмигивает покрасневшей Наташе.
– Какой ей жених? – спрашивает тетя Лена, она накануне приехала из Тюмени со своим третьим мужем, здоровенным, резко
Наташа хочет возразить, что ее друзья молодцы и в прошлом году уже поступили в хорошие вузы, и занимаются горнолыжным спортом, и читают рэп, но она знает, что теткам лучше не возражать, и поэтому молчит. Хотя обидно. В Кусе перспективных нет, сказала тетя, значит, и она бесперспективная, годная лишь на то, чтобы удачно выйти замуж?
Мама суетится, бегает от кухни к столу. Принести салаты, проверить горячее, нарезать еще хлеба, а вот тут освободилось место для фруктов, надо принести, скоро вино закончится, ты куда его дел, Леш? Папа сидит королем во главе стола, хмыкает в ответ на россказни дяди Толика, подливает вино раскрасневшимся теткам с уже блестящими глазами.
И не сказать, что какие-то два часа воздух в доме звенел от скандала – обычного спутника подготовки к семейному застолью.
Наташу как всегда заставили мыть полы, она возила тряпкой по ламинату, тихо ненавидя праздники, а мама, пробегающая мимо то с охапками моркови, то с полным пакетом картошки, отвешивала недовольно:
– Ну кто так моет, Наташ? Кто против волокон тряпку возит? Разводы же будут! Кому ты нужна такая, если даже полы мыть не умеешь? Поедешь в общагу жить – тебя ж другие девчонки засмеют!
– Не нравиться – сама мой, – огрызнулась Наташа.
Мама вся раздулась, как жаба, и заорала:
– А почему в этом доме я все делать должна? Я вам служанка, кухарка? Попросила чуток помочь матери, и то не можете! Оставляй швабру, я сама помою!
Наташа вцепилась в швабру что есть мочи, и мама, несколько раз дернув за рукоятку, ушла на кухню – готовить салат, обильно орошая его слезами. Наташа продолжила мыть пол. Мамина истерика закончится с приходом первого гостя, она это знала, но в груди все равно шевелилась червоточина, шептавшая «неблагодарная, неблагодарная».
Кажется, эта червоточина появилась в момент Наташиного рождения. Вот краснокожая девочка с черными волосами, похожая на сморщенного старикашку, появилась на свет – а вот у нее на груди, чуть ниже ямочки на ключице, похожая на черную уродливую изюмину с прорезью вместо рта червоточина. Так Наташа ее представляла.
Первое Наташино воспоминание: ей около трех лет, и она бежит за стайкой голубей и весело хохочет. Гули веселые: неуклюже перебирают лапками, смешно подпрыгивают и взмахивают крыльями, но не улетают. Потом Наташа видит пруд, по нему плывут утки. Она аккуратно сползает по крутому берегу к самой кромке воды, присаживается на корточки и наблюдает за птицами. Наташа очень горда собой, чувствует себя настоящим исследователем. Кажется, она просидела там недолго. Когда утки стали еле различимыми точками на горизонте, Наташа возвращается к родителям. Ей хочется рассказать, как много нового она узнала: что утки ныряют за едой и их попки при этом смешно торчат над водой хвостом вверх, что они взлетают прямо с воды, быстро-быстро хлопая крыльями, и что некоторые из них коричневые, а некоторые такие красивые, разноцветные с белым тельцем и ярко-зелеными переливающимися головками.
Но мама бросается к ней с перекошенным лицом, кричит, куда она пропала, как посмела отойти от них с папой, как сильно у нее, мамы, заболело сердце, когда она не увидела Наташу рядом. Все Наташины слова об утках вдруг забываются, вытесненные одним-единственным словом, которое шепчет червоточина.
Неблагодарная.
Иногда червоточина молчала, иногда еле слышно шептала, а иногда кричала так, что Наташа не могла даже слова сказать: только рыдала и заикалась, мыча что-то нечленораздельное.