Дом и корабль
Шрифт:
Узкие глаза Каюрова излучали самое неприкрытое ехидство, но именно неприкрытость и покорила Туровцева. Он засмеялся.
— Ладно. Давай.
— Тогда начнем с принципиальной схемы…
Весь день они провозились у аппаратов, сначала вдвоем, затем с торпедистами. Каюрова было невозможно обмануть, с дьявольской проницательностью он обнаруживал все слабые места в Митиных познаниях, и к вечеру Митя постиг не только «принципиальную схему», но и множество таких тонкостей, о существовании которых даже не подозревал.
Следующий день начался
— Знаете что, штурман? — сказал Горбунов. — Я по старой памяти занимаюсь суточным расписанием, и мне это дело надоело. Так что будьте любезны…
— Пожалуйста, — ответил Митя, стараясь не зевать в трубку.
— А пока скажите мне спасибо — я выкроил вам дополнительное время для политинформации. Вы готовы?
Через час Туровцев вошел в кубрик команды. Все было так, как будто он оттуда не уходил, в три ряда стояли скамьи, в первом ряду сидели, сложив на коленях руки, солидные старшины, из-за их широких спин выглядывала молодежь.
После рапорта боцмана вошли и тихонько пристроились под иллюминатором Горбунов и механик.
— В прошлый раз, — сказал Туровцев и сам удивился звучности своего голоса, — у меня недостало времени ответить на часть заданных вопросов. Среди них есть вопросы однородные, их я позволю себе объединить. Вы спрашивали, боцман…
Через пять минут Митя уже ощущал себя хозяином положения. К воде он не притронулся, и его нисколько не волновало присутствие командира. Он уже не искал поддержки во взгляде Тулякова, а нарочно смотрел на Савина. За двадцать две минуты — часы лежали перед ним — Митя успел ответить на все записанные Ждановским вопросы. При этом он не более двух раз произнес слово «значит» и ни разу «так сказать».
— Вопросы имеются?
Встал Туляков.
— А как насчет моего вопросика, товарищ лейтенант?
Митя удивился. О разговоре в дизельном отсеке он начисто забыл.
— Такой был вопрос: правда ли, что в некоторых государствах на подлодках две команды? И ежели факт, то желательно узнать ваше мнение.
Митя замялся. Никакого мнения у него не было.
— Может, сделаем так, товарищ лейтенант, я вам доложу, как мы, мотористы, понимаем… Ну, а вы, конечно, подправите.
Митя охотно согласился.
— Вопрос не простой, — сказал Туляков, вздыхая. — В походе намучаешься — имеется желание отдохнуть. А тут одни воюют, другие ремонтируют. Соблазн большой.
Краснофлотцы заулыбались. Митя понял, что система двух команд уже обсуждалась в кубрике и имела своих сторонников.
— Однако подойдем глубже. Где война, а где ремонт? Вышли на позицию, а у тебя повреждение. Береговую вызывать?
Он обернулся и строго поглядел на третью скамью, где притаились еще не вполне разоружившиеся сторонники двух команд.
— Я вам так скажу: если подводник считает, что его дело плавать, а ремонтирует пусть дядя, я за такого морячилу полушки ломаной не дам.
Митя взглянул на слушателей. Старшины в первом ряду сочувственно ухмылялись, только боцман и Савин сидели
— Скажу о себе, — продолжал Туляков тоном исповеди. — Ну, вот, пришли мы с моря. Бортовой Туляков идет в баню, береговой заступает. Два дня меня на лодку на аркане не затянешь — ем, пью, парюсь и газеты читаю. На третий день захожу от нечего делать на пирс, спускаюсь в лодку, заглядываю к себе в отсек и вижу: все нормально, работа идет, но как-то, понимаете, не по-моему, и сам этот береговой что-то мне не нравится. Я, конечно, ему ничего не говорю, ухожу, но настроение, я вам честно скажу, у меня уже желтенькое…
Команда дружно захохотала.
— Ты этому береговому дашь жизни, — возгласил боцман.
— Обязательно, — убитым голосом сказал Туляков. — Не надеюсь, чтоб он на мой вкус потрафил. Обязательно я с ним полаюсь, и тем дело кончится, что либо буду стоять у него над душой, либо вовсе погоню от дизелей… — Он оглянулся на смеющихся матросов. — Вот они смеются, товарищ лейтенант, а между прочим, я никакого смеха тут не вижу. Здесь многие спрашивали насчет зимнего ремонта. Я, конечно, не могу считать себя полностью в курсе, но если желаете знать мое душевное мнение: на завод нам полагаться не приходится. И если на что надеяться, так это исключительно — вот!
До этих слов Туляков держал руки по швам. Тут он поднял их на уровень лица. Кисти рук были большие, темные от въевшейся в поры металлической пыли.
— Как по-вашему, Лаврентий Ефимович, — каким-то нарочито бесцветным голосом спросил Горбунов, — можем мы отремонтировать корабль только своими силами?
Туляков задумался.
— По идее, ничего особо невозможного в этом нет, — сказал он наконец. — За всех не скажу, а от лица мотористов заявляю: переборку и ремонт дизелей беремся произвести полностью и в указанный командованием срок.
Сел и сразу же встал:
— А если что неправильно — прошу извинить.
Митя молчал. Он совсем забыл, что от него ждут ответа. Помог Ждановский.
— Может быть, послушаем других товарищей? — тихонько сказал он, и Митя с готовностью согласился.
Старшина группы электриков Куроптев и трюмный Караваев поддержали Тулякова. Первый — кратко и определенно, второй — начал с каких-то оговорок, запутался, вызвал смех и иронические замечания («Петя, не будь на подхвате…»), а кончил тем, что засмеялся сам и, сказав: «А в общем — сделаем», плюхнулся на место.
— А вы почему молчите, Савин?
Это сказал Горбунов. Вопрос был задан тем же бесцветным тоном, но в кубрике сразу почувствовалось напряжение.
Савин встал. Он стоял, как всегда, не очень по-военному, но так, что к нему было трудно придраться.
— Так ведь я не старшина группы, товарищ капитан-лейтенант.
— Формально нет. Но в вашем заведовании находятся наиболее сложные приборы, и нам интересно ваше мнение.
Савин еле заметно пожал плечами.
— Хорошо, — сказал Горбунов. — Больше вопросов к Савину не имею.