Дом для внука

Жуков Анатолий Николаевич

Чернов водки купил на свои деньги, и не четвертинку, а поллитру, но ребятишкам нести не дал, а пошел к Яке сам. Тарзану он поручил сбегать на ферму и сказать дежурной свинарке, что он на часок задержится.

Чернов не пошел бы к зверобою Яке, но зверобой сейчас был в горе, и кому же идти, как не старому другу. Положим, дружба их была давно, так давно, что вроде ее и не было, но опять же как-то неловко. Тарзан, неразумный мальчишка, Сеньки Хромкина пащенок, пожалел старика, а он, Чернов, степенный мужик, неглупый и в силе, не может. Ведь стыдно

так-то? Вот и беда-то, что стыдно. Они ведь с Яшкой-то, бывало, вместе в козны играли, на вечерки к девкам вместе ходили, в гражданскую в одном эскадроне воевали, земли вспахали супрягом не одну десятину... Стыдно. Положим, не так уж и стыдно, если Яков все это .забыл, на людей сердце держит, землю бросил, но опять же он человек, понять надо.

Яка жил в конце крайней улицы, за его домом уже не селились: неподалеку был залив волжского моря. У берега стояли четыре дуба, уцелевшие от старой дубравы, а чуть подальше, у самой воды, чернели на песке несколько лодок. Чернов предупреждающе постучал у крыльца сапогами — пыль вроде сбивал, — прокашлялся и толкнул сенную дверь. Дом у Яки был хоть и не большой, — зачем ему большой для двоих-то, — но зато новый, и сени срубовые, сосновые, просторные. Из-под сеней выглянули собаки, но их можно не бояться: умные собаки, деловые, в дом пустят, даже если и хозяина нет, а вот из дома — подумают.

Чернов оглядел в полусумраке сени — ружье на стене, патронташ, сумка; в углу кадка для капусты, покрытая фанерой, у единственного окошка — скобленый стол и табуретка. Ничего не прибавилось, не убавилось после новоселья. Потянул избяную дверь — тяжелая, петли скрипят.

— Можно, что ли?

Яка сидел за столом, подперев руками седую нечесаную голову, и не взглянул на вошедшего. Большая костлявая фигура заслоняла окно и казалась жутковатой в своем одиночестве.

— Можно? — переспросил настороженно Чернов.

— Зашел, не выгонять же.

Голос хриплый, серьезный. Однако, слава богу, мирный. Он мог бы и не ответить.

Чернов снял теплую шапку, потоптался у порога, подумал и снял плащ, завернув внутрь полу с выглядывающей из кармана «белой головкой». Успеется. Определить плащ догадался не на вешалку, где была чистая одежа, а на лосиные рога, рядом с телогрейкой хозяина. Мог бы и на вешалку, плащ новый, первый раз надел, да не в этом сейчас вся штука-то.

Разгладил усы, прокашлялся, потер как с морозу ладонями.

— Зачем? — спросил Яка, глянув на него исподлобья.

Чернов прошел на середину комнаты, поглядел на табуретку у стола. Теперь-то уж он не уйдет.

— Посадить бы не грех, а потом спрашивать.

— Садись, — сказал Яка равнодушно.

Чернов сел за стол, положил перед собой мохнатые рыжие кулаки. Сильно рыжие и густо мохнатые. По-уличному его так и звали Ванька Мохнатый. Но то давно было, Яка только помнит, а другие забыли. Другие вот уж скоро тридцать лет называют его Иваном Кирилловичем. Ведь сейчас не старая деревня, где и с кличкой проживешь, нынешнему крестьянину

фамилия полагается, фамилия, имя и отчество. А не кличка для откличкй.

— Ну? — спросил Яка.

Нестрого спросил, несердито, но привета нет. Чужой будто.

— На дежурство собрался, на ферму, — сказал Чернов, приглаживая ладонями рыжую голову.

Правда, не совсем рыжую теперь, а выцветшую и от обильной седины пепельную. — Собрался вот и подумал: дай загляну к Якову, понаведаю годка.

— Вроде бы не по пути, — сказал Яка.

— А это мы не знаем, Яков, когда по пути, когда нет. Иной раз ты вроде совсем в стороне, а иной раз — рядышком. Бывает, и кругаля дашь, а идешь.

— Не темни, знаю я тебя. Чего надо?

— Плохо, стало быть, знаешь, Яков. Ничего мне от тебя не надо, так пришел, посумерничать. Думал, у старых друзей и без дела дело найдется. Вспомни-ка, сколько всего у нас было.

— Было, да сплыло, не этим живем.

— Так-то оно так, но если подумать, и не эдак. Вот получил нонче аванс, плащ купил, обмыть бы не грех, а дома одна старуха, молодые в кино ушли. Есть, понятно, соседи, товарищи, но опять же не те они. Старое-то, оно, Яков, бо-ольшую власть над человеком имеет, тянет к себе.

— Ладно, — сказал Яка, — сиди. И не ври: не умеешь. За четыре года ты у меня три раза был. Тя-анет!

Но Чернов уже нес от порога «белоголовую», торжественно улыбался, прокашливался.

— Огурцов бы еще, Яков, солененьких бы. — Он знал, что кроме огурцов вряд ли найдется здесь какая закуска.

Яка хмуро поднялся из-за стола, сходил в чулан и принес блюдо с мокрыми солеными огурцами, хлеб и стаканы. Ломти хлеба уже зачерствели, но огурцы недавно из погреба, холодные еще. Видно, когда ребятишек послал, тогда и вынул. Ядреные, укропом пахнут, дубовым листом.

Выпили за встречу, похрустели огурцами.

— Сокола застрелил, — признался Яка, мягчея сердцем. — Застрелил вот, а жалко. Вроде бы напрасно это я, зря вроде. А?

Чернов поскреб затылок, сощурился, не ответил: пусть выговорится сам, успокоится, чего тут скажешь.

— Ползет он по траве, глядит на меня и меня же вроде бы жалеет... Руку лизнул напоследок... застонал по-человечьи. — Яка отвернулся, снял с гвоздя утиральник, высморкался. — И смелый ведь был, сильный, не боялся никогда, а тут сплошал. Не верится...

Лошадиное лицо Яки, исхлестанное крупными морщинами, подергивалось и кривилось, крупный горбатый, как кобель на косогоре, нос вспотел. Переживает мужик, думает. И глаза выпуклые, как шары, остановились в неподвижности.

— Бывает, — сказал Чернов и вспомнил рассказ Тарзана.

— Волчица эта — молодая, сволочь, хитрющая. Я недалеко был, видал все. Бежит к нему, хвостом — туда-сюда, вылитая собака, точь-в-точь овчарка, а он стоит и глядит на нее.

— Может, собака и была? В третьем годе с пасеки пропал щенок от овчарки, в лес убежал. Левое ухо мечено. Потом будто видели ее с волком.