Должник
Шрифт:
Когда шум приблизился, Маликов присел за деревом и осторожно поглядел в просвет между ветками. Он увидел крупного парня в мокрой от пота рубашке и грязных широких брюках, заправленных в пыльные сапоги. Автомат тот волочил за ремень.
Старик хорошо разглядел его крепкие плечи и руки. Мельком увидел красное от напряжения лицо - свое молодое лицо, такое знакомое и полузабытое. Взглянул с сожалением на свои старческие слабые руки, морщинистые и дряблые. Силы были неравны.
Парень закинул ремень автомата на плечо и, не оглядываясь, неровными тяжелыми шагами побежал вверх
Что поделаешь. Беги. Быть может, так и надо. Впереди у тебя долгие годы страданий и раздумий - ради того лишь, чтобы узнать то главное, что теперь известно мне, - что ты еще вернешься сюда. Рано или поздно. Обязательно приходит время, когда надо платить свои долги.
Маликов медленно вышел из-за дерева, миновал ложбинку и пошел вниз по склону, наискосок, к руслу, к выстрелам. Он надеялся выйти к убитым карателям, у одного из которых парень недавно взял автомат.
Встреча с самим собой не произвела на него особенного впечатления. Мимо него просто пробежал молодой парень, который, как подсказывала холодная память, и был им, Маликовым в молодости. И все...
От последних деревьев к камням Маликов скатился стремительно, как мальчишка, боясь, что немцы на той стороне заметят его и подстрелят раньше, чем он доберется до оружия. Но обошлось.
Он с трудом дополз до убитых, снял с одного из них автомат. Когда добрался до валунов и занял удобную позицию, автомат Сосновского уже молчал.
Вскоре между камней замелькали зеленые каски. Потом немцы поодиночке начали вставать в полный рост. В их движениях сквозила нерешительность, но, чувствуя, что опасность миновала, они, разгоряченные еще недавним боем, стали оживленно обсуждать что-то друг с другом.
"Айн, цвай, драй, фир..." - считал ефрейтор тела партизан. Потом он громко, для всех, сказал несколько слов, и остальные преувеличенно громко загоготали, но смех получился неестественным, вымученным.
А все-таки трусите, удовлетворенно отметил Маликов. Ему почему-то казалось, что все происходит не с ним, что он лишь сторонний наблюдатель.
Солдаты неторопливо выстраивались в цепь. Потом один из уцелевших офицеров подал команду, и цепь снова двинулась через русло.
Долго выжидать было нельзя. Маликов вспомнил, что с флангов обходят каратели. Но все же подпустил поближе, чтобы не давать маху, и затем нажал на спусковой крючок. Автомат резко задергался в его отвыкших от оружия стариковских руках. Несколько солдат мигом пропали за камнями.
Снова перестрелка. Время от времени Маликов оглядывался назад - не подходят ли с тыла каратели? Но они просто не успели еще дойти до того места, где он залег.
Он сдерживал немцев всего восемь минут, а затем шальная пуля, слегка задев камень, изменила направление и, миновав распахнувшуюся пижамную куртку, вошла точно между четвертым и пятым ребром слева.
Маликов уронил автомат, криво сполз с валуна на влажный мох и так остался лежать - лицом на покатом боку большого камня, вросшего на три четверти в землю. Последнее, что увидели его глаза, была шершавая поверхность этого камня, забрызганная кровью, и обрывок мха, разросшийся в невиданный
И Маликов шагнул в заросли его...
И снова немыслимый полет сквозь тьму. Постепенно он растворялся в ней, теряя частицы себя. Он не мог, не в состоянии был противиться этому распылению, и его оставалось все меньше и меньше, но тут на грани, разделяющей временную тьму перехода и окончательный мрак небытия, он понял, что снова лежит на больничной койке, и облегченно вздохнул. Теперь он спокоен. Долг отдан сполна.
Он вернулся. Небытие теперь не страшило его. Маликов был готов к его приходу...
Ефрейтор стоял над тем местом, откуда в последний раз велся огонь по цепи, - на самом краю русла, возле пологого склона, поросшего высокими старыми буками, на стволах которых белели свежие следы от пуль.
Он никак не мог прийти в себя. Ладонь его левой руки лежала на горячем от стрельбы стволе автомата, другой ладонью он напряженно сжимал рукоятку. Но стрелять было не в кого. Удивленно задрав брови, ефрейтор рассматривал брошенный у подножия валуна "шмайссер", россыпь отстрелянных гильз. На поверхности валуна - размазанная полоса крови. И никого. Отсюда до самых деревьев простиралось открытое пространство, и русский партизан не мог уйти незамеченным...
Руки патологоанатома были в толстых перчатках из желтой резины. Они держали сердце Маликова. Патологоанатом внимательно осматривал его и при этом удивленно покачивал головой.
На вскрытии присутствовал врач инфарктного отделения, во время дежурства которого умер Маликов. Он заглядывал через плечо патологоанатома. Видно ему было плохо, он морщил лоб, щурился и наконец нетерпеливо спросил:
– Ну, что там?
Патологоанатом искоса глянул на него.
– Что? Очень занятная штука, вот что.
– Он протянул кардиологу сердце и указал на отверстие с изъеденными краями в стенке сердца.
– Здесь все ясно.
– Затем он повернул сердце обратной стороной и указал на второе, похожее, отверстие в стенке сердца.
– И здесь как будто все ясно. Не так ли? И там, и здесь следы некроза налицо - инфаркт. Но тогда как объяснить это?..
– Он ввел в отверстие указательный палец. Кончик его показался из другого отверстия.
– Какая поразительная симметрия! Она вам ничего не напоминает?
Кардиолог с сомнением покривил губы, нерешительно молвил:
– М-м-м, похоже на... след пулевого ранения?
– И форма самих отверстий не соответствует обычным разрывам ткани, добавил патологоанатом.
– Создается впечатление, что нашему пациенту навылет прострелили сердце.
– Но это невозможно!
– растерянно воскликнул кардиолог.
– Смертельное ранение в сердце без повреждений грудной клетки...
– И без пули, - уточнил патологоанатом.
– Это - сверх моего понимания!
– И моего тоже, - сообщил патологоанатом хладнокровно.
– Так что же?
– Будем считать, что это... н-ну... редчайший случай.
– Патологоанатом еще раз взглянул на сердце и, кладя его на оцинкованный стол, озадаченно пробормотал: - И все-таки, я бы хотел знать, что же это значит на самом деле?