Доля правды

Сапковский Анджей

– А кто ими обладает?

– Это тебя все-таки интересует? Ты говорил, что хорошо так, как есть.

– Как есть – да. Но не как может быть. Боюсь...

– Чего ты боишься?

Чудовище остановилось в дверях зала, обернулось.

– Хватит с меня твоих вопросов, ведьмак, которые ты все время задаешь, вместо того, чтоб отвечать на мои. Видно, тебя надо соответственно спрашивать. Слушай, с некоторых пор мне снятся скверные сны. Может, слово "чудовищные" было бы точнее. Мои опасения оправданы? Коротко, пожалуйста.

– После такого сна, после пробуждения, у

тебя никогда не было испачканных ног? Хвои в постели?

– Нет.

– А...

– Нет. Коротко, пожалуйста.

– Твои опасения оправданы.

– Этому можно помочь? Коротко, пожалуйста.

– Нет.

– Наконец-то. Идем, я провожу тебя.

Во дворе, пока Геральт поправлял вьюки, Нивеллен погладил лошадь по ноздрям, похлопал по шее. Плотва, радуясь ласке, наклонила голову.

– Любят меня зверьки, - похвасталось чудовище. – Я их тоже люблю. Моя кошка, Обжорочка, хоть и сбежала сначала, вернулась потом ко мне. Долгое время она была единственным живым существом, разделявшим со мной мою горькую долю. Вереена тоже...

Он осекся, скривился. Геральт улыбнулся.

– Тоже любит кошек?

– Птиц, - оскалил зубы Нивеллен. – Проговорился я, зараза. А, чего уж там. Это не очередная купеческая дочка, Геральт, и не очередная попытка найти долю правды в старых байках. Это нечто серьезное. Мы любим друг друга. Если засмеешься, дам в морду.

Геральт не засмеялся.

– Твоя Вереена, - сказал он, - по всей вероятности, русалка. Ты знаешь об этом?

– Догадываюсь. Худощавая. Черная. Говорит редко, на языке, которого я не знаю. Не ест человеческой пищи. Целыми днями пропадает в лесу, потом возвращается. Это типично?

– Более-менее, - ведьмак подтянул подпругу. – Наверное, думаешь, что она не вернулась бы, стань ты человеком?

– Я в этом уверен. Сам знаешь, как русалки боятся людей. Мало кто видел русалку вблизи. А я и Вереена... Эх, зараза. Бывай, Геральт.

– Бывай, Нивеллен.

Ведьмак толкнул кобылу пяткой в бок, двинулся к воротам. Чудовище плелось рядом.

– Геральт?

– Да?

– Я не так глуп, как ты думаешь. Ты приехал сюда по следу одного из купцов, которые тут были в последнее время. Что-то случилось с кем-то из них?

– Да.

– Последний был у меня три дня назад. С дочкой, впрочем, не из лучших. Я велел дому закрыть все двери и ставни, не подавал признаков жизни. Они покрутились по двору и уехали. Девушка сорвала с тетушкиного куста розу и приколола ее себе к платью. Ищи их где-нибудь в другом месте. Но будь осторожен, это скверные места. Я говорил, ночью в лесу небезопасно. Там видны и слышны нехорошие вещи.

– Спасибо, Нивеллен. Буду помнить о тебе. Как знать, может, найду кого-то, кто...

– Может. А может и нет. Это моя проблема, Геральт, моя жизнь и мое наказание. Я научился это переносить, привык. Если станет хуже, тоже привыкну. А если станет намного хуже, не ищи никого, приезжай сюда сам и закончи дело. По-ведьмачьи. Бывай, Геральт.

Нивеллен повернулся и бодро зашагал в сторону особняка. Ни разу больше не оглянувшись.

3

Округа была безлюдной, дикой, зловеще

враждебной. Геральт не вернулся на тракт до сумерек, не хотел делать крюк, поехал напрямик, через бор. Ночь он провел на лысой вершине высокого холма, с мечом на коленях, у маленького костра, в который время от времени бросал пучки бореца. Среди ночи он заметил далеко в долине отблески огня, услышал безумные завывания и пение, а также что-то, что могло быть только криком истязаемой женщины. Он направился туда чуть свет, но нашел лишь вытоптанную поляну и обугленные кости в еще теплой золе. Что-то, сидевшее в кроне могучего дуба, верещало и шипело. Это мог быть леший, но мог быть и обычный лесной кот. Ведьмак не стал задерживаться, чтобы проверить.

4

Около полудня, когда он поил Плотву у родника, кобыла пронзительно заржала, попятилась, скаля желтые зубы и грызя мундштук. Геральт машинально успокоил ее Знаком и тогда заметил правильный круг, образованный торчащими из мха шляпками красноватых грибков.

– Ты становишься настоящей истеричкой, Плотва. – сказал он. – Это же обыкновенный чертов круг. К чему эти сцены?

Кобыла фыркнула, поворачивая к нему голову. Ведьмак потер лоб, нахмурился, задумался. Потом одним махом очутился в седле, повернул коня, быстро поехал обратно, по собственным следам.

– "Любят меня зверьки", - пробормотал он. – Извини, лошадка. Получается, у тебя ума больше моего.

5

Лошадь прижимала уши, фыркала, рвала подковами землю, не хотела идти. Геральт не стал успокаивать ее Знаком – соскочил с седла, перебросил поводья через голову коня. За спиной у ведьмака уже не было старого меча в ножнах из кожи ящериц – его место занимало теперь блестящее красивое оружие с крестообразной гардой и тонкой, хорошо сбалансированной рукоятью, оканчивающейся шаровидным навершием из белого металла.

На этот раз ворота не отворились перед ним. Они были открыты, так, как он оставил их, уезжая.

Услышал пение. Он не понимал слов, не мог даже определить язык, которому они принадлежали. В этом не было необходимости – ведьмак знал, чувствовал и понимал саму природу, суть этого пения, тихого, пронизывающего, разливающегося по жилам волной тошнотворного, обессиливающего ужаса.

Пение внезапно оборвалось, и тогда он ее увидел.

Она прильнула к спине дельфина в высохшем фонтане, обняв замшелый камень маленькими руками, такими белыми, что казались прозрачными. Из-под копны спутанных черных волос блестели, уставившись на него, огромные, широко раскрытые глаза цвета антрацита.

Геральт медленно приблизился мягким, пружинящим шагом, заходя полукругом со стороны ограды, мимо куста голубых роз. Существо, приклеившееся к спине дельфина, поворачивало вслед за ним маленькое личико с выражением неописуемой тоски, полное очарования, создающего впечатление, что все еще слышна песнь, хотя маленькие бледные губки были сжаты и из-за них не доносилось ни малейшего звука.

Ведьмак остановился в десяти шагах. Меч, медленно извлекаемый из черных эмалированных ножен, разгорелся и засиял над его головой.