Доля ангелов
Шрифт:
Над пустошью, над остовами домов и рогатой избой уже кружил в поисках места посадки вертолет, а Никита все еще прогревал мотор. Опасаясь сесть на топкое место, вертолет выбрал единственную высотку вблизи деревни, и начал снижение. Видимо, не обнаружив сверху в деревне признаков жизни, пилот не глушил двигатель, обеспечивая срочный подъем. Из вертолета, придерживая головы и чуть-чуть пригибаясь, выскочили трое и, отбежав метров на двадцать, бойко направились в нашу сторону. Двое из них — при оружии.
Самолет подался вперед и, разбежавшись на покрытом маскировочной
С высоты птичьего полета Божия Брада открывалась во всей заповедной красе. Опустелая деревенька лежала словно на спине сказочной кита-рыбы, покинутая нашим Коньком-горбунком. Крохотная потемневшая часовенка на взгорье пасла сонное стадо бревенчатых изб, хлевушек, банек, копенок и поленниц. Все то милое, родное, русское, без чего Россия уже не Россия, таяло в низовом тумане.
Наш маршрут, проложенный еще с вечера, был «скорректирован на местности». Продвинувшись на юго-восток и достигнув Северной Двины, мы полетели вдоль ее русла и через пару часов приземлились в пригороде Котласа. Там через знакомого диспетчера Никита дозаправил самолет и прихватил изрядный запас топлива. До Уральских гор и очередной посадки оставалось около трех часов полета.
Единственная известная нам застава бегунов пряталась в недрах Печь-горы, в карстовых галереях у истока Печоры. Там мы надеялись отыскать координаты следующей заставы. Предположительно, она скрывалась на Алтае, в районе горы Белуха. Есть легенда, что старообрядец Атаманов показывал Николаю Рериху подземную галерею, ведущую от Белухи в Монгольский Алтай. Похоже, что пилигримы Солнцева Селенья преодолевали Уральский кряж по подземному ходу.
Мы расстались с Никитой в предгорьях Урала. После того как мы обследуем Печь-гору, он обещал встретить нас и доставить до следующей заставы.
От поселка Усть-Илыч мы пешим походом двинулись на восток. На здешних увалах во множестве попадались скалы, похожие на окаменевших воинов. Из тумана поднималась гора Яргин-Нер, на языке манси Молебный камень. По местной легенде неведомые великаны когда-то незапамятно давно пошли войной на манси, но окаменели, с тех пор все окрестные горы зовутся Горами Богов. Легенды о великанах всегда привязаны к местам силы, и это немного обнадеживало нас.
На рассвете второго дня мы пререправились через верховье Печоры и весь день шли по направлению к Печь-горе. Нас вела ярга, начертанная рукой Кожемякина. Уральские горы были ее вертикальными лучами, а наш путь ложился поперек гряды, как перекладина с загнутыми концами. Печь-гора то исчезала за голым осенним пихтачом, то вновь выныривала и царила над долиной. При переправе через бурную осеннюю реку мы вымочили рюкзаки и куртки. Запахло дымком костра, и, не сговариваясь, мы пошли на дым.
Рядом с тропой нам попалась свежая могила без креста, но с тяжелым камнем в изголовье.
— Нет здесь никаких печор и сроду не было. Это вам к югу надо, на Инту. Печора-река здесь начало берет, Печь-гора есть… Это верно, — у костра сидел щуплый остроносый мужичонка, тянул к костру костлявые руки-клешни в бурой коросте, такая нарастает
Я стянул через голову мокрый, задымившийся от жара костра свитер. Вынул из нагрудного кармана вымокшие деньги и документы и положил их сушиться, прижав камнями. Хозяин придирчиво осмотрел мой багаж, выискивая какой-то свой «интерес».
— Куришь? — спросил у меня старатель. — А она? Ну хоть газета у вас есть?
Я протянул ему почти сухой походный блокнот, и он наскоро свернул козью ножку со своим таежным самосадом.
Наш новый знакомец тайно мыл золотишко у истоков Печоры. Звали его Филин, то ли фамилия, то ли зловещее прозвище. Неожиданной кампании он не обрадовался и с ходу одарил нас таежной «бухтиной»:
— Дороги мертвых здесь проходят. Слыхали? Если заполночь в сопки выйдешь, вроде люди по тропе на перевал идут, лица закрыты, но если заговоришь — амба! С собой уведут. Поэтому местные здесь не шастают.
Видели могилу? Пришел я сюда весной, а он уж тута сидит, дожидается. В тайге жизнь короткая. Затес на стволе оставил, что-то перед смертью написать хотел, да только ничего уже не разобрать, смолой затекло. Тут часто люди пропадают. Завтра утром назад поворачивайте, если не хотите у Хозяина зимовать.
— А кто здесь Хозяин? — поинтересовалась Маша.
— Здесь у всякой горы свой Хозяин. Да не кисни, Машута, провожу я вас вниз к Усть-Илычу.
Спали у костра, подложив под голову рюкзаки. Ночью Филин пропал. Я до рассвета караулил костер. Солнце уже прорезалось сквозь сопки, когда Филин вернулся. Приторочил рюкзак повыше, к сосновому стволу. Тяжелый, раздутый мешок, казалось, под завязку набит мелким галечником.
Филин неодобрительно перехватил мой взгляд:
— Припасу-то оставьте: сухари, то да се. В Троицком еще купите, а мне в самый раз подхарчиться перед зимой.
Я послушно отсыпал ему припас. На два дня бесславного возвращения нам хватит. Взобравшись на пихту, Филин привязал запас к ветке. Свой рюкзак он, однако, не оставил в лагере, а тащил на спине, не обращая внимания на тяжесть. Я не сводил взгляда с таинственного мешка. Из прорехи смотрел крупный самоцвет, гладкий, шлифованный, точно он уже побывал в мастерской.
Едва приметная звериная тропа вилась по склону.
Наш проводник шел впереди, скользя по каменистым осыпям, пробуя палкой едва намеченную тропу. Где-то мерно долбил дятел, в пустых лесах звук выходил долгим, гулким. На стволах — глубокие рассечины — следы медвежьего когтя. По пути нам попались сгнившие, обомшелые развалины. Звон красных сосен был похож на далекий благовест. На лесной прогалине в золотых сумерках осеннего леса приютился храм. Под низким, обветшалым потолком все еще можно было отыскать алтарь. Сквозь прореху в крыше, словно неугасимая лампада, играл ясный солнечный луч. Раскольничий крест-голбец еще держался на черной лапе. Повсюду на рыхлом мху виднелись следы когтистых медвежьих лап. Может статься, что мы избрали ложный путь или застава бегунов-скрытников пала и развеялась прахом.