Долгота дней

Рафеенко Владимир

— Евангелие почитаем? — улыбнулся Барич.

— Нет, — пожала плечами Клита, — ты Евангелие слушать не станешь. Кофе пить станем, я тебе носки свяжу, как придут холода.

— Я работать буду, — хмуро улыбаясь, проговорил Барич и посмотрел за окно. — А как закончу, тогда и явлюсь. Вот мои телефоны, — он положил на стол визитную карточку, — звоните, если вдруг что-нибудь будет нужно.

Не было, конечно, никаких носков, она и вязать-то никогда не умела. В ее квартиру снаряд прилетел в дождливом феврале. Клита даже понять не успела, что, собственно, произошло. Буквально на следующий день, сделав звонок Зое, которая тут же зашлась в крике, осматривая угол разбитой пятиэтажки, Барич думал

о том, что там должен был оказаться он, а не Клитемнестра. Именно Барич виновен в том, что все так, а не иначе. Именно он никогда не любил так, как надо, не прощал так, как надо. И ничего вообще в своей жизни не сделал так, как надо. И вот именно поэтому идет война. Именно поэтому сейчас погибла старенькая женщина, может быть, единственное существо, которое знало толк в прощении и любви.

*

Долгие годы Арсений создавал и фотографировал натюрморты. Не банальные кувшины, мертвую дичь, цветы и фрукты. Он привлекал в создаваемые им полотна разнообразные механизмы и их детали, драгоценные и полудрагоценные камни, песок и воду, ткани, мертвых насекомых, стекло и дерево, чучела птиц и животных, бумагу и пшено. Коряга и сушеная морда скумбрии, старая скрипка и внутренность стиральной машины — все могло оказаться на фотографии Барича, все имело право на гармонию. А то, что главное — не цвет и не фактура, и даже не означаемое как таковое, а именно гармония, достигаемая путем совмещения несовместимых предметов, Арсений стал отчетливо понимать в это последнее лето.

В своих авторских работах никогда не применял фотошоп, ничего не дорисовывал и фотографировал только то и только так, как удавалось «сложить» в реальном времени, в реальном пространстве, объединенном в реальной, хотя и воображаемой, перспективе. Необычайно сложно было совместить в одном пространстве объекты, чреватые взаимным нахождением гармонии. И дело, опять же, заключалось не только в цвете и освещении. Сложнее всего было найти точку равновесности, невидимую ось, которая объединяла именно эти предметы, а не какие-либо другие, еще до того, как о них узнал Барич.

Новый цикл он задумал, чтобы не сойти с ума. За окнами квартиры грохотало то сильнее, то тише. Сварив рис, ел, поливая то постным маслом, то пересыпая сахаром. Запивал черным дешевым чаем. Курил немного, экономя табак.

Сердцем работ впервые стали камни. Преломляя свет, придавая тон всему, проявляли и фокусировали линии взаимной обращенности объектов. Помещенные в сферу будущего снимка, создавали планетарные системы. Именно в них работало пространство снимка. Цикл носил отчетливо космогонический характер. Разные планеты, разные предметы, узнаваемые и не очень. Отношения между ними.

Вращая в руках стеклянный шарик, автоматный патрон, перламутровую пуговицу от пальто Клиты, найденную у подъезда ее дома, крохотную бронзовую кофемолку или, может быть, перо вороны, он думал. И вот одним ранним, удивительно тихим утром Барич внезапно понял — от того, насколько он сможет быть точным, зависит судьба не только этого цикла, но его жизнь и смерть. Судьба города Z, людей, проживающих здесь, судьба Украины, Европы, а может быть, всего мира.

Для того чтобы просто «сложить» объекты для первой пробы одного снимка, могла уйти неделя. Сеня перестал выходить из дома. Забыл о сне, а когда кончились крупы, которые ему отдала Клита, то и о еде. Только грохот за окнами квартиры напоминал о том, что война никуда не делась из Z. Барич размышлял о том, что точка равновесия, которую он ищет в каждой из работ, — нечто вроде последней честности. Такой особой вселенской правды. И чем точнее он укоренит ее

в своих работах, тем больше шанс, что война за окнами его квартиры прекратится.

И вот тогда, думал он, в Z вернутся люди, которых он когда-то любил. Его друзья и женщины. Те, которые покинули его, и те, которых когда-то покинул он. Прилетят из дальних стран все засушенные бабочки-махаоны, журавли и стрижи, гуси и белые лебеди, вороны и дикие утки. Приедут детские велосипеды, самокаты, пластмассовые утята и зайцы со своими нелепыми барабанами. Первая учительница, первая женщина, первая сигарета, первый поцелуй, фотоснимок неба. Черно-белое кино раскрутится в другую сторону и выберет себе новый сюжет.

Придет с работы уставший отец. Мать встретит его у плиты. Барич проснется поздним утром, а в спальне стоит запах блинов. Он улыбнется, высунет нос из-под одеяла, а за окном снег падает. Синий лучик дрожит в замерзшем окне. Впереди громадная жизнь, а войны нет, не было никогда и уже никогда не будет.

Часть 4

Переселенцы

Сини мої, гайдамаки!

Світ широкий, воля, —

Ідіть, сини, погуляйте,

Пошукайте долі.

Сини мої невеликі,

Нерозумні діти,

Хто вас щиро без матері

Привітає в світі?

Сини мої! орли мої!

Летіть в Україну, —

Хоч і лихо зустрінеться,

Так не на чужині.

Тарас Шевченко

Интересно, что для европейца не имеет значения ни раса, ни язык, ни обычаи, а важны устремления и широта воли… Дмитрий Донцов

Слушай, девчонка, честно ответь:

Что может вечным жаром гореть?

Что прорастет без дождя и без гроз?

Вечно тоскует и плачет без слез?

Tumbalalajka

Труп Маршака сотрудники «Пятого Рима» обнаружили в помывочном зале, когда рано утром пришли в баню. Судя по всему, он был убит топором, снятым с пожарного щита, висевшего испокон веков между этажами. Голову представителю партии мира отрубили не до конца. Кто знает, может именно поэтому она улыбалась?