Долгорукова
Шрифт:
— Может, ты и прав, — нехотя согласился Александр. — Народу и в самом деле не до них. Он уважает царскую власть и не склонен бунтовать. Они хотят силою подвигнуть его к бунту.
— Да, жизнь ещё не устроилась, не устоялась. Но придёт время и ты сам заговоришь о конституции. Она словно громоотвод разрядит возникающее в империи напряжение. Оно растёт, ты сам видишь это.
— Вижу, — со вздохом согласился Александр. — Хотел быть добрым, да не получается.
— Скажи лучше — не дают...
— И это есть. Против рожна не попрёшь...
— Эх, брат! Крив твой рожон.
— Не скажи. Дворянство всё ещё ведущая сила в России...
— И гнездо для заговоров. Они доселе не могут простить тебе отмену крепостного права...
— Знаю. Но знаю и то, что в его среде становится всё больше благомыслящих людей. Они меня не предадут: поняли, что рабство пагуба, что так дальше жить нельзя.
— Я внимательно слежу за настроениями в дворянской среде, — Константин, по-видимому, решил высказаться до конца, раз тому благоприятствовал случай, — и вот что я тебе скажу: всё больше и больше тех благомыслящих людей, о которых ты заговорил, понимают необходимость кардинальных реформ в государственном управлении. И прежде всего необходимость замены самодержавия конституционной монархией.
— Может быть, может быть, — вяло проговорил Александр. Было видно, что стезя, на которую вступил разговор, ему неприятна. Константин поднялся.
— Трепов-то. Унаследовал батюшкино свирепство. Ты мне глаза открыл.
Глава седьмая
...ВЕЗДЕ ЛОЖЬ, ЛОЖЬ НА ЛЖИ
...По существу везде ложь, ложь на лжи.
Между тем кровь льётся и страдают и
гибнут бедные жертвы этой легкомысленной
игры разных честолюбий и самолюбий.
Возмутительно, отвратительно, что я никого
не вижу, который бы о них думал и за них
чувствовал, без личной позы или личного интереса,
или лично задетого самолюбия (подчёркнуто
в оригинале. — Р.Г.). Говорят о сербах,
черногорцах, болгарах, единоплеменниках
и единоверцах, собирают даяния, готовят корпию,
бранят турок, Англию или Австрию —
везде мне видится и слышится: мы, а не они.
Катя ждала порфироносного возлюбленного и отца своих детей. Комната была не очень большой. Более всего места занимал в ней альков. Небольшой изящный столик на гнутых ножках был придвинут к стене. Возле него стояли два кресла. Единственное украшение — небольшая копия рубенсовой «Вакханалии» — висело на противоположной стене. Это торжество пышной плоти удручало Катю. Ей казалось, что её повелитель тяготеет к столь пышным розовым формам вакханок. Она ревновала и однажды попросила перевесить картину куда-нибудь в прихожую.
— Глупенькая, — возразил Александр, — ни одна из них не может сравниться с тобою. Они грубы, а ты само изящество, совершенней тебя я не знаю никого.
Катя попеременно пересаживалась с кресла на кресло, потом осторожно сдвинув край портьеры, приникала к краю окна.
Наконец послышались шаги, и она бросилась к двери. Вошёл Александр. Она обвила его шею руками.
— Так долго, мой повелитель. Я заждалась, не знала куда себя девать. — Это были её обычные слова.
Государь был озабочен и вопреки обыкновению не стал расстёгивать крючки мундира.
— Что-то случилось? — испуганно спросила Катя: ей мгновенно передавалось душевное состояние её повелителя.
— Да, Катенька, — ответил он, сев в кресло. — Нам предстоит разлука и, судя по всему, длительная. Надвигается война. Я уже отдал распоряжение военному министру о частичной мобилизации.
— Боже мой! С кем же?
— Разумеется, с турком, с кем же ещё. С вековечным врагом.
— Зачем война? Разве нельзя договориться? — сказала она простодушно. И добавила: — Я так боюсь за вас, мой Государь.
Хмурость Александра тотчас прошла. Это невинное простодушие облегчало душу. Он обнял Катю, и она поняла это как призыв и стала расстёгивать крючки один за другим.
— Вот так, — приговаривала она, — мы станем сейчас сражаться, — и турок буду я, а мой повелитель — победитель.
Александр уже забыл обо всём.
— Я, как всегда, стану уступать, — продолжала приговаривать Катя, — но потом нападу изо всех сил. Ох, эти панталоны! Вечно я с ними сражаюсь! И кто только их придумал для пагубы любящих женщин...
Они лежат молча. Минута проходит за минутой в блаженной расслабленности. Ничего не надобно — ни слов, ни жестов.
Наконец Катя поворачивает голову и произносит, ставшее уже почти традиционным:
— Боже, разве есть на свете кто-нибудь счастливей меня! Разве бывает наслаждение выше! Разве бывает что-то прекрасней?!
И Александр, всё ещё обессиленный, отвечает коротко:
— Нет, Катенька, нет...
Потом она встаёт перед ним нагая и прекрасная в своей наготе и женственности, деловито говорит:
— Сейчас мы сделаем перерыв, мой повелитель. Мы подкрепимся, я кое-что приготовила. Потом я буду стараться изо всех сил, чтобы пробудить желание моего повелителя...
Александр торопливо жуёт, запивая рейнским «Либфраумильх», он хотел бы продолжить любовную игру — он от неё не устаёт, вот что удивительно, чего с ним так давно не бывало, даже в дни молодости — так, по крайней мере, кажется. Но взглянув на часы, озабоченно говорит:
— Увы, радость моя, я должен одеваться. Меня ждёт военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин...
— Да что такое, в самом деле! — капризно произносит Катя. — Милютин мог бы подождать, право слово.
— Нет, Катенька, дело слишком серьёзно. Война на носу...
— Опять эти несчастные турки!
— Не турки несчастны, Катенька, а те, кто под ними, наши единоплеменники и единоверцы. Турки устроили кровавую баню, они вырезали уже более ста тысяч болгар, сербов, армян, греков и продолжают резню. Терпеть это долее невозможно. Россия призвана выступить на защиту единоверцев. Вся Европа готова нас поддержать. Это будет нравственная поддержка.