Долгорукова
Шрифт:
— Согласен, — с некоторой натугой произнёс Шувалов. Похоже, он не испытывал таковых чувств. — Архив князя прибыл, я приказал выдать агенту Роману в награду годовое жалование.
— Он стоит большего, — сказал Александр. — Прикажи за доставку бумаг князя Петра Владимировича выдать из казны две тысячи, повысить в чине и пожаловать Станислава третьей степени. Я читал его донесения: он обнаруживал ловкость и находчивость.
— Будет исполнено. Прикажете поднести на просмотр некоторые бумаги?
— Да, непременно. Я ознакомился с описью. Доставь мне переписку рода
— Извольте пометить в списке бумаг, Государь, те, что надобны.
— Да-да, завтра ты получишь список с пометами.
— Там есть переписка поэта Некрасова с Долгоруковым.
— Это потом, но тоже интересно. Признаться, я Некрасова уважал и даже защищал его. Талант должен плыть против течения. Как ты полагаешь?
— Талант всегда идёт своею дорогой, — уклончиво отвечал Шувалов.
— Гм... Впрочем, ты прав.
Шувалов ушёл от государя в состоянии лёгкого, но тщательно подавляемого раздражения. Он дал ему волю в кабинете Валуева, когда они остались одни. Валуев тотчас заметил насупленность графа и без обиняков спросил его о причине:
— С некоторых пор у нас в государстве главною темой стали Долгоруковы...
— Долгорукова, хотели вы сказать, — язвительно поправил Валуев.
— Именно. А за этой девчонкой, как за деревом, государь перестал видеть лес.
— Она уже не девчонка. Поговаривают, что она скоро родит государю наследника.
— Я слышал это. Бедная государыня. Ей только этого не хватало.
— Она терпелива. Стерпит и это, — заметил Валуев.
— Позволь, Пётр Александрович, но... Всё понимаю: государь, как бы это сказать — любвеобилен, что ли. Бабы у него не переводились, где бы он ни был. В Париже был поначалу такой гулёж, что и бывалые французы руками разводили. Но когда ему доставили эту... княжну, то есть, он сделал стойку.
— Стало быть, любовь...
— Любовь-то любовь, да государыня-то сохнет. Пора бы заметить. Повсюду таскает девчонку за собой: в Ливадии снял ей отдельную дачу, на водах в Эмсе — виллу. Пора бы, как говорится, подумать о приличиях. Ведь не вьюноша.
— Ужель забыл: седина в бороду — бес в ребро?
— Это для нас, простых смертных. Но не для монархов.
— Нет, я положительно сего не одобряю. Я на стороне государыни и готов оберечь её интерес, её спокойствие наконец.
— Уж не собираешься ли ты, Пётр Андреич, начать поход против княжны?
Шувалов помедлил с ответом. Он покамест тщетно искал способа подсидеть княжну Екатерину. Посылал ей молодых соблазнительных жуиров из числа гвардейских офицеров, равно и к её наперснице Варваре Шебеко, с которой она не расставалась. Не клевало! Но это вовсе не значило, что нельзя её свалить. Вот ведь удалось сплавить её в Неаполь.
— Отчего
— Есть уж и княгини, — вставил Валуев...
— Да, на проказы своего державного...
— Самодержавного, — опять вмешался Валуев.
— Самодержавного, — механически повторил Шувалов, — отца.
— Императора могущественной империи, которой равной в мире нет. Распростёртой от Европы до Азии, от океана до океана, — поддержал его Валуев. — Да, Пётр Андреевич, как писал другой граф, которого ты не одобряешь, Алексей Константинович Толстой, — «Земля наша обильна, порядка же в ней нет...»
— Крамольник, — угрюмо молвил Шувалов, ей-богу крамольник. Но великий язвительный талант. Мне его стихи, хочешь — не хочешь, а запали в память. Как он нас уязвил, помнишь?
— Ещё бы. Я ведь всю его эту поэму — «Сон Попова» [25] — в памяти держу:
Министр кивнул мизинцем. Сторожа Внезапно взяли под руки Попова... К Цепному мосту привели, где новый Стоит на вид весьма красивый дом, Своим известный праведным судом...25
«Сон Попова» — поэма А. К. Толстого (лето 1873).
— Каналья! — вырвалось у Шувалова, — как есть крамольник...
— А это не про тебя ли:
Во фраке муж, с лицом пылавшим рвеньем Со львиной физьономией, носил Мальтийский крест и множество медалей, И в душу взор его влезал всё далей... В каком полку он некогда служил, В каких боях отличен был как воин, За что свой крест мальтийский получил И где своих медалей удостоен — Неведомо...Шувалов невольно рассмеялся. Странно, но эти разоблачительные строфы исправили его настроение. Он сказал:
— Я скорей лазоревый полковник, с лицом почтенным грустию покрытым, да. Однако ты, Пётр Александрович, не скромничай. В обществе говорят, что своего министра граф с тебя списал. Великая княгиня Елена Павловна, которой ты усердный почитатель и визитёр, говорила мне о том, хотя она тебя весьма ценит.
— Знаю всё, — отозвался Валуев, — и даже могу тебе сии строфы с надлежащим выражением прочитать. Они того достойны.