Долгое завтра, потерянное вчера...
Шрифт:
На третьем этаже она остановилась. Как раз только что подъехал лифт, двери кабинки распахнулись, и вышла соседка с тарелкой в руках – видимо, шла в гости и несла что-то, Катя не разглядела. Она вскочила в лифт и быстро надавила кнопку своего семнадцатого этажа. Кабинка взмыла вверх.
Вадим и не думал ее преследовать, лишь хохотнул и вышел из подъезда. Сегодня он ощутил себя охотником, в нем проснулся азарт. До сих пор девушки давались ему легко. Слишком легко. Их было много.
«Да, приключеньице», - подумал он. – «Эта деваха та еще штучка».
Вадим
Сегодня ее не увлек ни Интернет, ни телевизор, ни книга. Остаток дня прошел комом. Она думала. О себе. О нем. И снова о себе. Впервые за много лет она погрузилась в воспоминания. Обо всем. Обо всей своей жизни. В памяти всплыла юность, родители, первая любовь. На этот раз память не хитрила в угоду ей, а выдавала все честно, как компьютер.
Вот ей девятнадцать. На дворе восемьдесят пятый год. Они пьют чай, и повернуться им некуда, и все равно хорошо. Здесь, на балконе, даже чайнику нет места – везде в ящиках, горшках, банках, коробках - цвет, цветы, цветы…. От политой земли пахнет уверенным летом… А это – она и он… В лодке, плывут они по самому краю дома. А снизу, и сверху, и сбоку с ними вместе плывут соседи, развернув свои знамена на бельевых веревках. Этажом ниже – Настя. Она тогда еще жила под ними. Это уже потом, спустя годы, она переместилась в другой район. И Катя кричит ей, перегнувшись через перила:
– Иди к нам! У нас пироги!
Настя приходит, они теснятся как могут, и сидят уже втроем, а Настина пустая лодка плывет внизу одна. И Настя сверху начинает ее рассматривать, как будто никогда прежде не видела, и каждую вещь на ней она узнает и называет. Не стоит верить, когда она говорит, что у нее дома дела и ей пора уходить – просто ее поразила пустота оставленного места… Но вот равновесие восстановлено, и Настя радостно кричит что-то из своей лодки, ветер лохматит ее короткие черные волосы, полукруги бровей взлетают вверх, карие глаза блестят.
Ночью был салют. Бум! – раздавалось за окном. – Бум-бум-бум! Стены мигали разноцветными бликами, по полу бежали тени. Гулкие проемы окон вдруг всплескивали переливчато, сыпя яркими брызгами, и снова замирали. Это огромные праздничные люстры падали с неба на город. Город не отзывался, было тихо, только иногда взлаивала собака, или какой-нибудь потревоженный жилец открывал окно и, ежась, оглядывал горизонт. Многоэтажный город казался черной ямой, и люстры гасли, не долетая до него.
В комнате от постоянного бумканья рождались маленькие звуки: стукались висюльки люстры, попугаи скреблись в затененной клетке, и тихо звенели чашки на столе. Одна чашка была с отбитой ручкой. Ее разбили как-то случайно. Были гости, и было уже довольно поздно. Все устали и хотели спать…
– Мам,
– Да, Кать, я помню, твоя с отбитой ручкой.
Чашку, хоть и битую, не забыли, не загнали в угол шкафа к другой покалеченной посуде, которую выбросить жаль, а заклеить – плохая примета. Из нее пьют, ее моют. Это подарок Катиного жениха.
– Это мамин жених, - говорит Катя.
Мама больше всех радуется его приходу, цветам и подаркам. Она узнает его по телефону и говорит с ним высоким счастливым голосом о Прибалтике.
Однажды мама с папой ездили в Литву. Это было давно. В то время у них ничего еще не было, кроме большого чемодана, с которым отец приехал в Москву. Отложенные на пальто деньги таяли, как кусок льда в холодной воде – медленно, но верно.
Когда по телевизору показывают Прибалтику, на пожарный крик Кати сбегается вся семья. Отец тычет пальцем в экран и кричит так, будто в комнате глухие:
– Это здесь, здесь, помнишь, за углом!
Мать, подперев правый бок и покачиваясь, после передачи уходит на кухню – мечтать. Она создана для той жизни. Как в Литве…
Вся квартира заполнена открытками, сувенирами, от которых чуть исходит золотистый дух…
Катиного жениха зовут Женя. Он любит битую чашку не потому, что это его подарок. Он берет ее в одну руку, другой обнимает Катю за плечи, и всегда говорит одно и то же:
– Помнишь, Катенок, когда я тебя поцеловал, этот растяпа Сашка уронил чашку и облился. Все бросились его вытирать, и никто не заметил, как мы поцеловались еще раз.
Катя очнулась от воспоминаний, и стала думать о Жене. В девяностые он, как и многие другие, удрал в Штаты, позднее обосновался на Кипре. Она потеряла его из виду, потом случайно нашла через Интернет. Началась вялая переписка. Все то ушло, тот восторг, когда она влюбилась в него, и он ответил взаимностью. Это был взрыв чувств, но потом все медленно сошло на нет, осталась лишь дружба. Как это было:
Начало мая, а жара, как в самый разгар лета.
Женя говорит о своей новой картине:
– Она сюрнАя, - говорит он. – «Мой дым, но не мой дом», так я ее назвал. Завтра пойдем смотреть.
– Куда?
– В мастерскую, конечно.
Катя молчит.
Женя пристально смотрит на нее. Умные печальные глаза у Жени, как у старого сеттера, хотя он старше Кати всего на пару лет.
– А я тебе стихи написал. Новые. Слушай:
Вспоминаю голодный лес.
Он имел человеческий вес.
Ты как лес была голодна,
Когда оставалась одна.
А сегодня в голодном лесу
Я тебя на руках несу.
Как дырявые рукава,
Мои руки не греет трава…
– Хорошие стихи, - говорит Катя. – Красиво читаешь.
Не читает, а будто поет, напевает грустным, глубоким, как со дна озера, баритоном… Его голос убаюкивает ее, смысл стихов растекается мыльной пеной, сквозь которую проступают деревья с корявыми лапами, по лесу несет ее Женя на руках, а белое платье невесты мыльной пеной сползает с Кати и капает на траву…