Долгое дело

Родионов Станислав Васильевич

Дежурный коротко рассказал. Инспектор вроде бы не поверил и повернулся к свидетелям. И уж потом к задержанному:

–  Как звать-то?

–  Петр, - нехотя ответил парень.

–  У меня, Петя, есть одно мучительное сожаление. Лет десять назад я отказался от двухнедельной поездки в Крым, данной мне в поощрение за поимку Васьки Лохматого. Ты, Петя, прибавил еще одно - я теперь всю жизнь буду сожалеть, что не оказался в магазине вместо этого гражданина в очках.

–  Он первый схватил меня, - буркнул парень, не выдержав давящего взгляда инспектора.

–  Возбудим

уголовное дело и его задержим, - решил дежурный, начиная писать протокол.

–  Не надо, - тихо сказал Рябинин.

–  Почему?

–  А зачем?

–  Как зачем? - теперь удивился Петельников.

–  Мне придется идти к эксперту для освидетельствования, давать показания, являться в суд...

–  Тогда что ж, отпустить? - не понимал дежурный.

–  Я прошу.

–  Ну, если вы просите. - Дежурный скомкал протокол. Но взгляд инспектора требовал какого-то иного ответа.

–  Вадим, что это за следователь, которого можно бить?..

Отпуская свидетелей, дежурный все-таки переписал адреса.

–  Иди, Петя, - ласково сказал инспектор.

Стоило парню закрыть дверь, как в дежурку торопливо вошел Леденцов.

–  Ты его видел? - спросил Петельников.

–  Так точно, товарищ капитан.

–  А он тебя?

–  Никак нет.

–  Проверь-ка этого фрукта. - Инспектор кивнул на дверь.

–  Есть, товарищ капитан.

Рыжий шар его волос огнем пересек дежурку и пропал.

Боль в челюсти усилилась. Продолжало цокать в затылке, отзываясь на торопливые стуки сердца. Рябинин сел и тихо вздохнул.

–  Может, показаться врачу? - спросил инспектор.

–  А, пройдет...

–  Я тебе звонил. Завтра ты можешь понадобиться.

–  Буду дома.

–  Знаешь, чем отличается работа инспектора от работы следователя? Инспектор борется с врагом невидимым, а следователь - с видимым.

–  Это к чему?

–  К тому, что видимый преступник уже пойман инспектором.

–  А это к чему?

–  К тому, что следователю уметь драться необязательно.

Рябинин попробовал улыбнуться, но разбухшая челюсть пресекла эту попытку.

–  Подбрось меня до дому...

В машине он догадался, что ноет у него не только челюсть и не столько челюсть. Болело без физической боли, без определенного места - не на теле и не внутри. Что это? Обида, мучила обида... Его избили, а он простил, как святой. Смысл жизни - в любви к людям. Но ради любви к людям и нельзя прощать. А его избили, как мальчишку. Что за следователь, которого можно избить?.. Судиться с хулиганом? Чтобы все - судьи, свидетели, публика подумали: ну что это за следователь, которого можно избить?

Рябинин вдруг поймал себя на странных усилиях - он подсознательно перебирал годы своей жизни, что-то там выискивая. И начал с детства, с юности. Он оттолкнул эти глупые поиски, но они продолжались помимо его воли. Что это? Не ударился ли он затылком об пол?

Машина с синим огоньком на крыше бежала по проспекту, а Рябинин сутяжно копался в своей биографии.

Второклассником он выкопал на колхозном поле кустов десять картошки украл. Но это с голоду,

из-за войны. Однажды разорил гнездо какой-то стонущей над головой птицы. Но это мелочь. Поймал сбежавшего у соседки кролика и не вернул. Но кролик и у него сбежал. Однажды видел на улице, как били человека, и не вступился. Не успел - вступились другие. В восемнадцать лет осудил отца за неуживчивость и плохой характер. Но за эту отцову обиду он вроде бы расплачивается до сих пор - его тоже считают человеком с плохим характером. Лиду обижал. Но ведь сам-то мучился не меньше...

Отыскал, болезненная память отыскала. Одно из первых уголовных дел. Кажется, третье. Не имея опыта, введенный в заблуждение показаниями дуры, он привлек к уголовной ответственности студента техникума. Якобы тот ударил женщину... Потом все стало на свое место, но это потом. А тогда семнадцатилетний студент даже заплакал. И за эти слезы Рябинину ничего не было - ни выговора, ни вызова к начальству.

Он вздохнул свободнее, тут же удивившись этой свободе. Пришло облегчение. С чего же? Ненасытное чувство справедливости... Ненасытное чувство справедливости согласилось зачесть магазинный удар как расплату за слезы студента. Обида уходила. Пусть зачтется...

Рябинин обессиленно распахнул дверь и втиснулся с мешками в переднюю.

–  Боже, что с тобой? - ахнула Лида, прижимая руки к груди.

–  А что со мной?

–  На тебе лица нет...

–  Что же вместо? - попытался он улыбнуться, сразу остановленный болью в нижней челюсти.

–  Ты заболел?

–  Лида, я упал...

Рассматривая стены передней, он рассказал, как зацепился за какую-то трубу и загремел по асфальту вместе со всеми мешками. Лида застонала и принялась бегать по квартире, делать примочку на челюсть, ощупывать его лицо, разбирать мешки, причитать и задавать бесконечные вопросы:

–  Очки целы?

–  Вроде бы.

–  Сережа, ну почему ты так невнимателен?

–  Засмотрелся на витрины.

–  Сережа, сыр расплющен, как трактором.

–  Неважно, он все равно был без дырочек.

–  Сережа, почему вместо двух банок зеленого горошка ты купил четыре банки фасоли?

–  Разве?

–  Сережа, а это что?

Отстраненно, как выковырнутую из земли мину, Лида держала алюминиевый бидон. Тот, старушкин.

–  Бидончик.

–  Откуда он?

–  Нашел, - нашелся Рябинин.

–  И не отдал?

–  Кому? А в хозяйстве пригодится.

–  Сережа, я тебя не узнаю...

Лида хотела сказать, почему не узнает, но ее взгляд пал на белый комок в рюкзаке.

–  Какая-то бумага...

–  Ну почему "какая-то"? - начал он раздражаться ее дотошностью. Оберточная, в которую продавцы заворачивают колбасу.

–  Сережа, я не знала, что колбасу теперь заворачивают в милицейские протоколы.

И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Я все чаще прощаю. Почему? Потому что одному я в свое время простил по мягкости характера, второго пожалел, третьему не сумел отомстить... Вот и думаю: почему я должен мстить новому обидчику, когда столько ходит неотмщенных?