Долгое дело
Шрифт:
— Хватит изображать — чуть не крикнул он.
— Молоко скисло, — вздохнула она, выходя из своего белого состояния.
— Ага, теперь из крана льётся кефир.
— Вместо иронии сходили бы за ним с бидончиком для экспертизы…
— Жду вас завтра в десять. До свидания.
Она ушла, обидевшись.
Рябинин взялся за работу. Он писал, говорил с людьми, допрашивал, звонил по телефону, читал бумаги — и всё при неотвязном желании сделать то, чего здравый человек делать не будет, но ему лучше сделать. Что? Подумать, куда у неё делась жевательная резинка. Не проглотила же. Может быть, она ела ириску? Он вытащил из портфеля дневник, сделал запись и
В обеденный перерыв он улыбнулся злобнейшей улыбкой, адресованной себе, надел плащ, запер кабинет и вышел из прокуратуры. Цистерна желтела на той стороне. Он медленно пересёк проспект и подошёл к ней.
Молоко ещё было, хотя торговать начинали с семи утра и к полудню оно уже кончалось. Зря он не послушался Калязиной и не взял бидончик. Продавщица глянула на его пустые руки:
— Налить?
— Пожалуйста…
Он взял бумажный стакан и отпил треть. Молоко густое, осеннее. Холодное, осеннее. И свежее, как нынешняя осень…
— Вкусно, — выдохнул он.
— Из совхоза «Бугры».
— А что так долго торгуете?
— Да, припозднились. Отпустила утром литров пятьдесят… Нормальное молоко. Так возьми и скисни в чистую простоквашу. Пришлось ехать за новым.
— Когда скисло?
— Часов в десять.
Из дневника следователя.
Прокурор сказал, что я борец… Комплимент или шутка? Тогда против чего же борюсь?..
Идеологической борьбой я считаю не только борьбу против империализма. Борьба с Калязиной — какая? Разве мы с ней что-нибудь делим? А борьба с мещанином разве за шмутки? А борьба с обывателем, с карьеристом, с подлецом, с дураком — какая? Это же борьба идеологическая. Когда я вижу тётю, замотанную в чернобурку, распаренную, но не от чернобурки, а от рулона ковра три на четыре, который она счастливо тащит на своём чернобуровом плече; когда я этой тёте иронично улыбаюсь, зло и намекающе, неужели и в этом случае я веду идеологическую борьбу?
Добровольная исповедь.
Оказывается, Рябинина занимает смысл жизни. Я ему отвечу…
Ну, о будущем говорить не стоит. Уверена, что любой из нас не возражал бы, чтобы после нашей смерти не было бы ни будущего, ни поколений. И это естественно: я умер — и мир должен умереть. Теперь о существе.
Возьмём работу, которая хороша когда от неё получаешь удовольствие. Еда для чего? Для удовольствия — не для калорий же. Любовь? Для удовольствия: когда мы обнимаемся, то меньше всего думаем о продлении рода человеческого. Спорт, зрелища, гостехождения, туризм, спиртные напитки… Всё для удовольствия. Так о чём же тут думать? Человек живёт для наслаждений. И больше ни для чего.
Людей можно делить по разным признакам, но, кроме всего прочего, они делятся ещё и по тому, кто, как и чем наслаждается. Человек выпил стакан «Плодоягодного» и понюхал кусок магазинного студня — это один уровень. Человек просмаковал рюмочку шестнадцатирублёвого коньяка и съел ломтик ананаса — это другой уровень.
Я хочу сказать, что смысл жизни заключается в умении жить со смыслом. А уметь жить со смыслом — это уметь красиво наслаждаться.
Следователю Рябинину.
Хочу сообщить вам два факта, которые
Уважаемая гражданка Федотикова!
Благодарю вас за удивительные факты, о которых я узнал впервые.
Осень горела за окном желтизной листьев и последним теплом горящего и негорячего солнца. Осень приглушила и городской шум, смазав летнюю звонкость голосов и трамваев. Осень, осень…
Она вроде бы расправилась не только с солнцем и деревьями, но и с ним, с Петельниковым, лишив его привычной работы, — теперь он искал не преступников, а духов. Лазал по загородному пепелищу, пытаясь докопаться до калязинского ясновидения. Разглядывал бычков на мясокомбинате… А сейчас вот пришёл с молокозавода, где смущал администрацию глупейшими вопросами о причинах скисания молока. Оно киснет от плохо вымытой цистерны, от микробов, от пыли, от крошек хлеба и ещё от десятка причин. Спросить же, киснет ли молоко от взгляда, он не решился. Впрочем, от кислого взгляда…
В дверь кабинета стукнули. Нет, задели локтем. Скорее всего Леденцов. Но дверь открылась.
— Вы? — Инспектор метнулся к двери.
Лида смущённо оглядывала кабинет:
— Боже, как у вас казённо…
— Так ведь и работа казённая.
— Голые стены.
— Нельзя украшать. Вызванный должен смотреть на меня, а не на стены.
— А вот художник Коро говорил: «Если бы мне было позволено, я все стены тюрем покрыл бы живописью».
— Лида, что-нибудь случилось?
— Я зашла просто так…
— Ага, на милицейский синий огонёк.
Она залилась краской, которая вроде бы перекинулась и на косу, старомодно лежавшую на груди, на белой кофточке… В каком она классе? В восьмом, в девятом?
— Если бы вы прошлись по камерам, то половина преступников завязала бы только от одного вашего вида, — неожиданно сказал инспектор то, чего не собирался говорить.
— В ваших камерах я бы умерла со страху.
Он посадил её в гостевое кресло, сразу пожалев, — она провалилась в него вся, словно ушла из кабинета.
— Как ваша Калязина?
— Излучает биоинформацию.
— А вы её принимаете?
— Я нормальный человек.
— Вадим, вы другой человек, поэтому Калязину и не слышите.
— А есть люди, которые слышат?
— Разумеется.
— Лида, мозг у всех един.
— Да? Он у всех разный, как ваши пальцевые отпечатки.
Инспектору казалось… Инспектору хотелось, чтобы в его кабинете, где Лида была впервые, она вела бы себя чуть иначе, чем в своём доме. Он не определял это «чуть». Ну, может быть, смелее, свободнее, побольше кокетства… Зачем? Он не вдумывался, — для мыслей тоже есть запретные зоны, опутанные колючей проволокой и высоковольтными проводами.
— Вернее, мозг у всех работает по-разному, — добавила она.
— Согласен. Отсюда у всех разные способности.
— Поэтому у всех разные души.
— Допустим, — согласился инспектор, догадываясь, что она ведёт его к какой-то мысли, ради которой и пришла.
— Нужно искать свою, родственную душу.
Петельников безмятежно улыбнулся, всё поняв. Лида вспыхнула, задетая пренебрежительностью этой улыбки.
— Вы решили жениться, да?
— Уже сделал предложение.
— Зачем?