Долгое дело
Шрифт:
Петельников закатил глаза и сделал губки:
— И я примериваю аметистовые бусы, которые хочу купить, а денег с собой нет.
— Что же вы пришли за бусами без денег? — строго поинтересовался Рябинин.
— Если бы я шла в магазин намерение, я бы деньги взяла.
— А как вы шли?
— Господи, следователь, а такой бестолковый, — всплеснула руками дама-Петельников. — Как люди заходят в магазины? По пути, случайно.
— А куда же вы шли?
— По делам. Купить причёску, сделать кефир… То есть наоборот.
— Выходит, вы недалеко
— Неужели бы я приехала за кефиром из другого района?
— Выходит, что и деньги храните в ближайшей сберкассе?
— Под рукой-то удобнее. Но, гражданин следователь, я могла приехать к подруге из другого района, а деньги хранить где-нибудь около своей работы…
— Конечно, — согласился Рябинин, — но первое предположение вернее. Итак, ближайшая к магазину сберкасса, шестнадцатое июня, взята сумма не менее шестисот рублей, вкладчик — женщина…
Петельников виртуозно перечеркнул сумку бесшумной молнией. Из её тайного отделения вынырнула бумага, которая легла перед следователем.
— Подметно-анонимный донос, — объяснил Петельников.
Это был перечень сберкасс — пять штук. Ближайших.
Рябинин в упор и почти зло посмотрел на коллегу. Инспектор ответил невинным взглядом и сжатыми губами, через которые всё-таки просачивалась улыбка.
— Зачем же этот разговор? — упрекнул Рябинин.
— Идею проверял и себя.
— Ты бы лучше Калязину проверил.
— Изучаем её связи, образ жизни, материальный достаток…
— Ну, и какой у неё достаток?
— У неё за обедом на каждой кильке лежит своя тюлька.
Из дневника следователя.
Труд и смысл, смысл и труд… Сегодня разговорился с понятой: сорок лет, хорошая работница, высокий заработок, одинокая. Спрашиваю, что она делает после работы. Ходит в магазин. Ужинает. Убирает. Ну, а выходные дни? «В выходные дни я фотографируюсь…» И я понял, что она живёт работой и только на работе. Хорошо? Хорошо. Только есть вопрос ей, себе, всем: что же такое человек — уж не машина ли по производству и потреблению материальных благ?
Добровольная исповедь.
Оговорюсь сразу — ничего не совершала и ни в чём не признаюсь. Моя исповедь о другом, о жизни и о её философии.
Начну с начала, то есть с детства, ибо у меня есть афоризм: расскажи мне о своём детстве, и я расскажу о твоей взрослой жизни. У меня была благополучная семья. Солидный папа, серьёзный, неулыбчивый, с вечным и тяжёлым портфелем. Мама кормила меня, кормила папу и принимала гостей. Самое яркое и постоянное впечатление моего детства — я стою на диване и читаю стихи. «Идёт бычок, качается…» Мама умиляется, папа улыбается, бычок качается, а гости мрут от скуки. Убеждена, что вот такое всеобщее внимание делает из крохи эгоцентрика-людоеда, и на всю жизнь. А я так выступала
В обеденный перерыв Викентий Викентьевич, директор магазина «Дуб», провёл с продавцами обсуждение газетного фельетона под названием «Липовые гарнитуры». Писали о магазине «Карельская берёза». Собрание получилось шумным и почему-то весёлым — наверное, оттого, что критиковали не их магазин.
С директором «Карельской берёзы» у Викентия Викентьевича были, пожалуй, дружественные отношения, и после встреч в управлении они частенько вместе обедали. Сейчас тому не до обедов: звонят телефоны, вызывают в управление, ухмыляются покупатели…
Викентий Викентьевич, тоже сегодня не обедавший, достал из портфеля термос с кофе и полиэтиленовый мешочек с бутербродами. Он намеревался отвинтить крышку, но увидел в мешочке солнечную красноту — помидор с юга, припасённый для него женой. Рука уже коснулась прохладной и тугощёкой кожи, когда зазвонил телефон…
— Викентий Викентьевич? — спросил знакомый и торопливый голос.
— А-а, Михаил Давыдыч, — узнал он лёгкого на помине директора «Карельской берёзы». — Переживаете?
— Хуже, чем переживаю…
— У вас даже голос изменился.
— Викентий Викентьевич, есть просьба.
— Пожалуйста.
— Мне срочно требуется пятьсот рублей. Отдам через неделю. Выручите?
Вот как. Значит, после фельетона нагрянула ревизия и есть какие-то прорехи. Но лично он ничего не знает — у него всего лишь просят в долг денег.
— Попробую собрать, Михаил Давыдыч.
— Минут через двадцать подъедет женщина.
— Хорошо.
— Ну, спасибо, дорогой. Подробности расскажу потом…
Вот как бывает после фельетонов. От сумы да от тюрьмы не отказывайся. Видимо, эта пословица относится прежде всего к работникам торговли. Михаил Давыдович считался образцовым директором — вдруг и фельетон, и ревизия, и недостача…
Пятьсот рублей раздобылись быстро. Директор вернулся в кабинет, положил их в конвертик и протянул руку к термосу, но опять увидел тугощёкий помидор. Пальцы, как и в первый раз, лишь успели коснуться вздувшейся мякоти, готовой брызнуть сквозь кожицу…
— Приятного аппетита.
Он выдернул руку из мешочка и стремительно убрал со стола термос, чуть его не опрокинув. Женщина уже стояла перед ним. Вошла бесшумно — каблук не стукнул и дверь не качнула воздух.
— Я от Михаила Давыдыча…
— Да-да, — засуетился директор, взял конверт и протянул курьеру.
Плотная женщина среднего роста в брючном костюме цвета начищенной платины. Чёрт её знает, как выглядит эта платина и чистят ли её… Красивое лицо с яркими губами большого рта. Огромная шляпа цвета век не чищенного алюминия. Хорошие тона, сочетаемые. Нет, это не курьер — это сотрудница, соратница.
— Я вас где-то встречал, — неожиданно вспомнил он.
— Скорее всего, на совещаниях, — согласилась женщина, пряча деньги в карманчик брюк.