Долгий путь
Шрифт:
— Вы уезжаете с завтрашней автоколонной? — спрашивает она. — Наверно, — отвечаю я.
Там были белые скатерти и разноцветные рюмки. И еще были там серебряные ножи, серебряные ложки и серебряные вилки. И было мозельское вино.
— А ведь он ошибся.
— Вы о чем? — спрашивает девушка.
— Мозельское вино, оказывается, хорошая штука, — поясняю я. — А кто же ошибся? — спрашивает она.
— Так, один парень. Его уже нет. Он был из Семюра.
Она задумчиво глядит на меня. Я помню этот взгляд.
— Из Семюра в Оксуа? — спрашивает она. — Ну конечно. — Я пожимаю плечами: разве
— У моих родителей там дом, — говорит она.
— Кругом большие деревья, посреди сада узкая аллейка, и всюду лежат сухие листья…
— Откуда вы знаете? — спрашивает она.
— Просто большие деревья вам к лицу, — говорю я.
Она качает головой, ее взгляд уходит куда-то в пустоту.
— Вряд ли там сейчас есть сухие листья, — тихо произносит она.
— Сухие листья всегда где-нибудь да есть, — настаиваю я. Видно, подействовало мозельское вино.
— Познакомь нас со своей красоткой, — требует Ив.
Мы сидим за низким столом. На нем стоит бутылка французского коньяка. То ли подействовал коньяк, то ли виновато мозельское вино, но мои ребята — в который раз — начали выдавать слушателям свои воспоминания о лагере. И до того противно мне стало, словно они у меня на глазах превращаются в бывших борцов Сопротивления. Я же не хочу стать бывшим борцом. Никакой я не бывший борец. Я совсем другое, я борец будущий. Эта внезапная мысль окрыляет меня, теперь даже просторная гостиная отеля с ее хрустальными люстрами уже не кажется такой нелепой. Мало ли куда судьба может занести будущего борца.
Сделав неопределенный жест рукой в сторону девушки с синими глазами, я предлагаю: — Знакомьтесь.
Взглянув сначала на меня, потом на Ива и остальных ребят, девушка называет себя: — Мартина Дюпюи.
— Знакомьтесь, — весело повторяю я. Видно, это от мозельского вина или от счастливой уверенности, что я никогда не стану бывшим борцом.
— Мадемуазель Дюпюи, позвольте представить вам группу бывших борцов Сопротивления.
Ребята ухмыляются, как это принято в таких случаях.
Мартина Дюпюи оборачивается ко мне.
— А вы? — почти шепотом спрашивает она.
— Я не в счет. Я никогда не буду бывшим борцом.
— Почему? — спрашивает она.
— Я только что решил это раз и навсегда.
Достав пачку американских сигарет, она поочередно протягивает их ребятам. Кое-кто угощается. И я в том числе. Сама Мартина зажигает сигарету и дает мне прикурить.
Ребята тут же забывают о ней. Арно принимается разъяснять каким-то другим людям, стоящим рядом, что побудило нас, бывших борцов Сопротивления, уйти в маки, и те, другие люди, качают головой. Но я никогда не стану бывшим борцом.
— А чем вы вообще занимаетесь в жизни? — спрашивает Мартина Дюпюи, девушка с синими глазами.
Я гляжу на нее и отвечаю вполне серьезно, точно от этого вопроса очень многое зависит. Видно, опять виновато мозельское вино.
— Я презираю Чарльза Моргана[19], терпеть не могу Валери и ни разу не читал «Унесенных ветром»[20].
Удивленно моргнув, она спрашивает: — И «Спаркенброука»[21] тоже не любите? — «Спаркенброука» особенно.
— Почему так? —
— Потому, что на улицу Блэнвиль я бы его не взял, — поясняю я. Я убежден, что нельзя лучше объяснить.
— А что это за улица Блэнвиль? — спрашивает она.
— Просто такая улица.
— Знаю, она выходит на площадь Контрескарп. Ну а дальше что? — Просто там я стал человеком, — говорю я.
Она смотрит на меня улыбаясь, точно ее что-то забавляет. — Сколько вам лет?
— Двадцать один год, — отвечаю я. — А вы не бойтесь. Быть человеком — это не заразительно.
Она глядит мне прямо в глаза, края ее губ презрительно вздрагивают. — А вот так шутят только бывшие борцы.
Она права. Нельзя смотреть на людей свысока. Кому-кому, а мне следовало бы это знать.
— Забудьте это, — говорю я, слегка пристыженный.
— Хорошо, — соглашается она, и мы оба смеемся.
— За вашу любовь! — важно произносит Арно, поднимая рюмку коньяка.
Наполнив рюмки, мы пьем французский коньяк.
— За твое здоровье, Арно! — говорю я. — Видно, не зря ты был дадаистом.
Арно пристально глядит на меня, все так же важно потягивая коньяк. Девушка с синими глазами тоже не поняла моих слов, и я доволен. В конце концов это всего лишь девушка из 16-го округа Парижа. И я очень рад, что она ничего не поняла. Глаза у нее синие, как древняя мечта, но они ничего не видят дальше авеню де Нейи на севере, площади Трокадеро на юге, авеню Клебер на востоке и Ля Мюэтт на западе Парижа.
Я просто в восторге от собственной проницательности. Наверно, все-таки виновато мозельское вино.
— А вы? — спрашиваю я.
— Что я?
— Чем вы заняты в жизни? — поясняю я.
Она вперяет взгляд в рюмку с коньяком.
— Я живу на улице Шеффер, — тихо произносит она.
Я смеюсь, на этот раз смеюсь один. — Так я и знал.
Синие глаза недоумевают, чем вызван мой насмешливый тон. Кажется, я становлюсь заносчивым, но мозельское вино на этот раз ни при чем. Просто мне нравится эта девушка. Мы молча пьем коньяк, а ребята дружно вспоминают, как жестоко мы голодали в лагере. Неужто мы и впрямь голодали? Достаточно было одного сегодняшнего ужина, чтобы вытравить из памяти два года нестерпимого голода. Сейчас я просто не в силах представить себе то неотвязное чувство голода. Стоило один раз плотно поужинать, и голод сразу превратился в чистую абстракцию. Голод теперь не больше чем абстрактное понятие. А между тем тысячи людей вокруг меня умерли из-за этой абстракции. Я доволен своим телом, по-моему, это великолепная машина. Достаточно было одного-единственного ужина, чтобы заглушить то ненужное, отныне чисто абстрактное чувство голода, которое чуть не свело нас в могилу.
— Я не стану вас навещать на вашей улице Шеффер, — обращаюсь я к девушке.
— Вам не нравится эта улица? — спрашивает она.
— Не в том дело, — говорю я. — Признаться, я совсем не знаю эту улицу. Просто это слишком далеко.
— А где бы вы хотели встретиться? — спрашивает она.
— На бульваре Монпарнас. Там было такое кафе, кажется, «Патрик»… — Я, наверно, кого-то вам напоминаю? — тихо спрашивает она.
— Может быть, что и так, — говорю я, — уж очень у вас синие глаза.