Долги отдающий
Шрифт:
Сняли бинты, я начал ходить. Первым делом, естественно, — к большому зеркалу, в ванную. Сине-желтые пятна, кровоподтеки, неровные швы — вот главные приметы лица, но оно мне все равно нравится. Это лицо человека, а не гориллы.
Вышел из палаты. Просторный коридор с пальмами, мягкими кожаными диванами, в фойе — ковры, телевизор. Всего на моем втором этаже — восемь палат, двенадцать больных. Первый этаж — спортзал, бильярдная, бассейн, библиотека. Вокруг нашего двухэтажного особняка — высокий забор, по ту сторону его лес, по эту — клумбы, аллеи, крошечное озерцо с японскими карасями, беседки, увитые
— Вы новичок?
Делать нечего, приходится останавливаться.
— Дурацкий вопрос, да? Просто хочется с кем-то поговорить. Здесь все полковники да полковники, а мне бы с гусаром поамурничать.
— И среди гусаров есть полковники, — говорю я, но прекрасно понимаю, что имеет в виду рыжеволосая. Клиенты Ильи Сергеевича, не считая меня, пенсионного возраста, самый молодой — Федор Савельевич.
— Да? Но вы ведь понимаете, о чем я… — Следует пауза, я совершенно не знаю, как ее прервать, и молчание нарушает женщина. — Боже, такое лицо — и так попортили!
Испарина мгновенно покрывает лоб. Опять страх. Что она хочет этим сказать?
— Извините, ну вот такая я бастактная. Хоть и знаю, что шрамы украшают мужчину… И вижу это… Не курите?
— Курю, но… — ответил я и пожал плечами.
— Знаю. Вы попали сюда прямо с места аварии, вы студент, родственников в Москве нет. — Она протянула пачку сигарет. — Берите, берите, только гусары денег не берут. За любовь. — Звонкий молодой смех. — Вас зовут Костя, да?
Я кивнул.
— Бедненький. Вам так трудно разговаривать, а я пристаю со своими расспросами! Вы молчите. Присаживайтесь рядышком и молчите. Я за двоих говорить буду. Я, как и всякая женщина, очень болтлива. Меня Вика зовут. Я здесь сжигаю жиры. Понимаете? Гонять меня некому, вот и растолстела. Но в развалюхи-то рано записываться. Вот и решила похудеть, покрасиветь, начать новую жизнь. Мне не поздно начинать новую жизнь? С романами, вином, с безумным блеском глаз, а? Молчите, Костя, молчите, это я сама у себя спрашиваю.
Далекий гул машины. Тут они реже самолетов слышны. Мы с Викой невольно смотрим на калитку. Двое, мужчина и женщина, показываются на аллейке, идут к корпусу.
— Это к вам, — говорит Вика, но я уже и сам понимаю, что ко мне. Блондинка с голубыми глазами. Никакой не ангел, никакое не видение: белый блузон, белые брюки, точеная фигурка. Все остальное все-таки от ангела: воздушность и неземная красота. Ее спутник достоин того, чтобы идти рядом. Высокий, плечистый, одет безукоризненно. Положительный герой-красавец из западного боевика. Я приподнимаюсь со скамейки, Вика вспархивает, тихонько тронув меня за плечо: — Пообщайтесь здесь, не буду вам мешать. Но мы еще встретимся?
Белый полуангел замечает меня, неуверенно улыбается:
— Вы Константин? Простите, я видела вас дважды, но при таких обстоятельствах… А сегодня Илья Сергеевич позвонил и сказал, во-первых, как вас зовут, а во-вторых, что бинты сняли. И мы вот решили…
Она поворачивает голову к герою-красавцу, словно приглашая его вступить в беседу, но тот
— Как вы себя чувствуете, Костя? — это опять она. — Илья Сергеевич говорит, что вам дико повезло, что вы ушибами отделались.
Почему-то резануло слух слово «дико». Воздушные создания не должны говорить языком смертных. Но то, что приехала, что беспокоится…
— Мне повезло, — говорю я. Вспоминаю себя дооперационного и продолжаю: — Спасибо вам за все.
И тут же соображаю, что слова мои поняты женщиной как насмешка. Она поджимает губки, опускает глаза:
— Мы понимаем, понимаем… Давайте присядем. Вот что, Костя… Кстати, меня зовут Эмма, его — Толик.
Толик никак не реагирует на ритуал знакомства. "Толик. То-лик…" Вот что, оказывается, пела блондиночка на красном фоне: "Ой ли, ой ли". Это она имя его произносила.
— Вот что, Костя. Я не буду от вас ничего скрывать. Мы с Толиком должны скоро выехать за границу, в командировку, и нам бы очень не хотелось, чтобы возникли какие-то конфликты с милицией, понимаете?
— Вы не виноваты, — говорю я. — Это я ехал, не соблюдая никаких правил. Я просто не ждал, что на такой улице появится машина. И если милиция будет спрашивать…
— Костя, милиция не будет спрашивать, если вы сами не заявите.
— Да я бы и не заявлял, я же даже номера машины не видел!
Цепочка тихо звякнула, улегшись на ладонь парня. Он взглянул на Эмму и качнул головой. "Говорил же я тебе…" — прочел я этот жест.
— Мы ведь не убежали с места аварии, — продолжила Эмма. — Мы оказали вам первую помощь, привезли сюда, договорились с Ильей Сергеевичем… Я это к тому, что надо все решить благородно…
Господи, если бы она догадывалась, что и так совершила благородный поступок. В старой своей жизни я готов был сам броситься мордой на бордюрные камни.
— Вы студент, да?
Я неопределенно пожал плечами, и Эмма это поняла по-своему:
— И подрабатываете где-то, наверное. А теперь физических нагрузок, врач сказал, вам месяца два-три придется избегать. В общем… Только без обид, хорошо? Толик!
Толик достал из куртки бумажник, молча протянул женщине.
— Я думаю, мы разойдемся с миром и не испортим отношений. Это вам. Если потребуется еще какая помощь, здесь, внутри, визитная карточка. Звоните.
Они ушли не оглядываясь.
В кошельке лежали пятидесятитысячные купюры. Я даже не пересчитывал их, отложил это занятие на потом. Просто отметил, что кошелек тугой.
Пересчитал деньги лишь вечером, когда остался один в палате (Федор Савельевич умчался в беседку на свидание с невестой). Десять «лимонов». Неплохо. Выходит, можно подрабатывать, бросаясь с велосипедом на бамперы проезжающих машин. А я чуть не свалял дурака, когда не соглашался в тот день приехать на работу на велосипеде. Это меня Макс уговорил, чтобы я во вторник покрутил педали. Мне до моей автомастерской — четыре остановки на троллейбусе, какого черта буду я таскаться с велосипедом? Но Макс настоял: "Нужно, очень нужно. Потом объясню". Попросил, чтобы после работы я заехал к нему. Там уже все наши были в сборе.