Долги отдающий
Шрифт:
— Вика, — прошу я по телефону. — Выручай. Ни один таксист не знает, как проехать к больнице Бабашвили.
— Правильно, — говорит Вика. — Такую больницу никто не знает. Это бывший цэковский особняк, туда, как понимаешь, добирались не на такси. И сейчас так не добираются.
Мы с полминуты молчим — мне сказать нечего, и когда она это понимает, то не совсем радостно продолжает:
— Ладно, горе ты мое, спускаюсь вниз прогревать мотор.
Увидев в моих руках коробку с дорогим
— Не вздумай Илье Сергеевичу вручать, не принято. Возьмет — может лишиться работы.
— Не лишится, — говорю я. — Ты же на него в Минздрав не напишешь.
— А Минздрав к нему никакого отношения не имеет. Эту лечебницу содержат богатые дяди и следят за тем, чтоб там был образцовый порядок.
— А тети богатые тоже в этом принимают участие?
Вика не поддерживает мой игривый тон.
— Если ты имеешь в виду меня, то я сама на содержании.
Она нахмурилась, сеточка легких морщинок окружила глаза. Дорога была пустая, Вика вела машину без напряжения, и я положил ей руку на плечо.
— Не надо, Костя. И вообще, давай договоримся: отныне мы только друзья. Что было — то было, в прошлом, понимаешь?
— Почему?
— Потому!
И весь ответ. Мне кажется, ее скорее всего смущает мой возраст — она старше на пять лет. И другое может быть. У нее отлаженная жизнь, установившийся круг знакомых, близких. Вполне возможно, есть любимый человек. Я привношу во все это дискомфорт. Убираю руку, считаю мелькающие ели через боковое стекло.
— Не надо, не убирай. Мне так хорошо.
Вот и пойми их, женщин.
Поворачиваем с трассы на узкую грунтовку.
— На каком километре? — спрашиваю я. — Надо запомнить.
— Думаешь, надо?
— Почему бы нет? Вдруг еще что со мной приключится?
— Эх, Костик, Костик, — качает она головой. Понимаю, что она хочет этим сказать. "Какой же ты, мальчик, бестолковый, сюда ведь с улицы не пущают". Я догадываюсь об этом. Но ведь если я буду получать те деньги, которые обещает Падунец, то почему бы и не позволить себе поваляться здесь еще недельку?
— Вика, а во сколько здесь день обходится?
— Не знаю, я не платила.
Сухой ответ, холодный голос. Не нравится ей эта тема. Значит, не будем об этом.
"Жигуленок" тормозит.
— Я здесь тебя подожду, грибов поищу пока.
Недоуменно озираюсь. Черт, действительно трудно заметить. Особнячок утопает в зелени. Еле видна тропинка к калитке. Между ней и мной вырастает парень в легком камуфляже — что-то я не встречал его, когда лечился. Или он знает, когда и пред чьими очами появляться?
— Разрешите документы.
Не спрашивает: куда, к кому… Хотя это понятно: дорожка в одном направлении идет. Он задерживает взгляд на фотографии, потом на мне. Видит шрамы и догадывается, почему оригинал несколько отличен от копии. Вынимает из кармашка радиотелефон:
— "Четвертый",
Меня где-то нет, не предусмотрено какими-то списками мое появление. А я-то надеялся, что с новым лицом будет совершенно все по-новому.
— Проходите.
Серьезная, неулыбчивая Света встречает меня внизу, встречает так, будто никогда раньше не видела. Поневоле глушу свою улыбку и поднимаюсь за ней в кабинет к Бабашвили. Света, как солдат-конвойник, останавливается у двери, я же топаю к сидящему за столом Илье Сергеевичу. Этот меня узнает.
— Пойдемте-ка, просветим вам челюсть… Хорошо, очень хорошо, но на прочность ее пока не испытывайте… Есть гримерные кремы, пользуйтесь ими.
Вот и все, протянута рука для последнего рукопожатия. И слова никак нельзя ввернуть о Насте, чтобы оно к месту было.
— Илья Сергеевич, а если мне еще потребуется ваша помощь…
— Нет-нет, вы уже без меня обойдетесь. — Он смотрит на бумаги, разложенные на столе. — Есть поликлиники по месту жительства… Но я не думаю, что вам понадобится их помощь.
Он даже не вспоминает о том, что просил фотографии. Я разворачиваю паспорт:
— Я был таким.
Он смотрит на снимок, потом на меня, молчит.
— Теперь вы понимаете, доктор, что вы для меня сделали?
— Я сделал неважную операцию. Я вас не угадал.
Чувствую, как сзади к столу крадется Света, тоже, наверное, посмотреть хочет. Я быстро прячу паспорт в карман.
— Мне все же хотелось бы с вами встретиться!
— Не исключено, — говорит Бабашвили и хлопает ладонью по кипе бумаг. А сейчас, простите, у меня много работы. Всего вам доброго.
Строгая монашка Света провожает меня вниз. На прощание радует:
— Мы снимаем вас с учета, больше сюда ездить не надо.
Я это уже понял чуть раньше.
Вика лежит в траве на поляне, подставив солнцу оголенную спину. На капоте «Жигулей» красуются семь подосиновиков в тугих ярких шляпах.
Мы, кажется, поменялись ролями. Вика теперь добродушна, меня же раздражает то слепящее солнце, бьющее в лобовое стекло, то духота…
— Ты чего нервничаешь? — спрашивает Вика.
Попробуй не нервничать, когда у тебя дома находится объект для охоты заядлых браконьеров, коих не останавливают никакие правила. Это я точно знаю, сам был таким. Что делать? Свести девчонку с Кукушкиным? Открою себя. Силой посадить ее в поезд, идущий до Кемерова? "О каком институте может идти речь, если тебя, Настя, хотят пришить? Езжай в деревню, паси гусей, дои корову…" Нет, эта сойдет на первой же станции и вернется. Хотя, конечно, дальше — уже не мое дело… Да нет, мое. Еще какое мое! Я же ее заталкивал в машину.