Долгая ночь
Шрифт:
Войдя ко мне, Вера обнаружила меня все еще лежащей на полу. Она тихо вскрикнула и поставила поднос.
– Что с вами, мисс Лилиан? Давайте, поднимайтесь!
Она помогла мне встать на ноги.
– Ваш отец приказал, чтобы вам принесли сегодня только хлеб и воду, но я положила под тарелку ломтик сыра, – сказала она, подмигивая. Я отрицательно покачала головой.
– Если папа сказал только хлеб и воду, так и будет. На мне епитимия, – сообщила я Вере. Мой голос казался чужим даже мне. Это голос другой Лилиан, маленькой Лилиан, живущей
– О, нет, нет дорогая!
– Я – Енох, я – Иезавель.
Я взяла кусочек сыра и протянула его Вере.
– Бедняжка, – пробормотала она, качая. Вера забрала сыр и ушла. Я выпила воду и съела кусочек хлеба, а затем встала на колени и прочитала пятьдесят первый псалом. Я повторяла его, пока не запершило в горле. Стемнело, и я легла, стараясь уснуть, но вскоре после этого, отворилась дверь и вошел папа. Он зажег лампу, и я увидела пожилую женщину. Я узнала в ней миссис Кунс со станции Апленд. Она была повитухой, которая в свое время помогла родиться десяткам и десяткам новорожденных, и до сих пор занималась этим. Несмотря на то, что ей скоро будет девяносто лет.
У нее были седые волосы, и такие редкие, что была видна добрая половина скальпа. Над ее губами виднелась темная полоска серых волос, которая на расстоянии казалась мужскими усами. У нее было худое лицо с длинным тонким носом и впалыми щеками. Глаза казались огромными из-за ее впалых щек, а лоб выдавался вперед, нависая над тонкой как бумага, морщинистой и пятнистой бледной кожей. Ее тусклые розовые губы были тонкими как карандаш. Она была невысокая, с очень костлявыми руками. С трудом верилось, что у нее есть силы помочь новорожденным появиться на свет.
– Вот она, – сказал папа, кивнув в мою сторону. – Приступайте.
Я попятилась назад, сидя в кровати, когда приблизилась миссис Кунс, и ее маленькие, костлявые плечи и голова нависли надо мной. Взгляд ее сузившихся глаз был пронзительным. Она внимательно исследовала мое лицо и кивнула.
– Похоже, что так и есть, – сказала она. – Похоже.
– Ты дашь миссис Кунс осмотреть себя, – приказал папа.
– Что ты имеешь в виду, папа?
– Она скажет мне, что на самом деле произошло здесь прошлым вечером, – сказал он. Я широко открыла глаза и замотала головой.
– Нет, папа. Я не совершила ничего плохого. Правда не совершила!
– Не думаешь ли ты, что кто-нибудь из нас теперь поверит тебе, а, Лилиан? – спросил он. Не усложняй дела, – посоветовал он. – Если понадобится, я тебя подержу, – пригрозил он.
– Что ты собираешься делать, папа?
Я взглянула на миссис Кунс, и мое сердце забилось, готовое выскочить, потому что я знала ответ.
– Пожалуйста, папа, – простонала я. По моим щекам потекли горячие обжигающие слезы. – Пожалуйста, – умоляла я.
– Делай, что она скажет, – приказал папа.
– Подними юбку, – приказала миссис Кунс. У нее почти не осталось зубов, а те, что не выпали, были темно-серыми, и ее
– Ну! – рявкнул папа.
Мои плечи сотрясали рыдания. Я подняла юбку.
– Вы можете отвернуться, – сказала миссис Кунс папе. Я почувствовала, как ее пальцы, холодные и твердые как гвозди, стянули с меня трусики, а ногти царапали мою кожу.
– Подними коленки, – сказала она.
Я задыхалась и хватала ртом воздух. У меня закружилась голова. Она раздвинула мои ноги. Я старалась не смотреть, но это не помогло. Я была так унижена. Мне стало больно, и я вскрикнула. Я, наверное, на мгновение потеряла сознание, потому что, когда я открыла глаза, миссис Кунс стояла в дверях с папой, заверяя его, что я не потеряла невинности. После их ухода, я лежала рыдая, пока не кончились слезы и не заболело горло. Затем я оделась и свесила ноги с кровати.
Только я начала вставать, как вернулся папа в сопровождении Эмили. Он нес большой сундук, а она – одно из своих простых мешковатых платьев. Он поставил сундук и посмотрел на меня, и его взгляд все еще был полон гнева.
– Люди съезжаются со всей страны на похороны этого мальчишки, – сказал он. – Наше имя – у всех на устах не без твоей помощи. Возможно, у меня в доме – ребенок Сатаны, но я не собираюсь устраивать его здесь как дома.
Он кивнул Эмили, которая подошла к моему шкафу и принялась выбрасывать все мои наряды. Не обращая внимания, она сваливала их в кучу у своих ног; мои шелковые блузки, красивые юбки и платья, – все те вещи, которые мама с такой заботой заказывала для меня у портных или покупала.
– С сегодняшнего дня ты будешь носить только простую одежду, есть простую пищу и проводить время в молитвах, – провозгласил папа. А затем он составил список правил: – Содержи себя в чистоте, но никакого душистого мыла, ни кремов, ни косметики. Тебе не придется стричь волосы, но ты всегда должна их убирать и закалывать, и не позволять никому, особенно мужчинам, смотреть на тебя, когда твои волосы распущены. Не вздумай и ногой ступить за пределы этого дома или наших земель без моего особого разрешения. Ты должна вести себя во всем скромно. Отныне считай себя прислугой, а не членом семьи. Ты будешь омывать ноги своей сестры, выносить за ней ночной горшок и не вздумай поднять свой дерзкий взгляд на нее, меня или даже на прислугу в доме. Ты меня поняла, Лилиан?
– Да, папа, – сказала я. Взгляд его немного смягчился.
– Мне жаль тебя, жаль, что тебе придется жить с тем, что у тебя в сердце, но мне жаль тебя потому, что я согласился с Эмили и священником наставить тебя по пути искупления.
Пока он говорил, Эмили энергично доставала все мои туфли и сбрасывала их в кучу. Из комода вытащила все мое белье и чулки и бросила все в сундук. Эмили практически смела все мои драгоценности, безделушки и браслеты. Опустошив ящики комода, она остановилась, оглядываясь.