Долг
Шрифт:
Приходит с поста Колесников. Все смотрят на него, будто он знаменитость какая. Валька держится уверенно, спокойно, даже с вызовом. Мы с ним идем в сушилку покурить. Сидим, молчим, сказать-то нечего. Валька спрашивает, нет ли в карауле водки, он вымок и замерз. Какая тебе водка, говорю, сейчас таскать начнут. И точно: в сушилку заглядывает особист и уводит Вальку на допрос. Тот идет нагло, с сигаретой. Поодиночке нас допрашивают в комнате начальника караула, а всех вместе – в строю в коридоре. Я понимаю: для полка это страшное чепэ, могут полететь и звезды, и погоны. Немножко думаю о том, как происшедшее может сказаться на карьере ротного-корейца. А замкомвзводом, наверно, назначат Николенку. Кого тогда на отделение? Дадут вторую лычку ефрейтору из кандидатов? Старикам вроде меня лычку давать бессмысленно в связи с грядущим дембелем. Вот такая суета начнется в нашем взводе. Все будет, только Лапина не будет. А могло бы не быть и меня. Ладно, хватит нюни разводить, лучше просуши портянки
На часовом из молодых, которого я сменяю, толстый караульный плащ с капюшоном. Плащ всегда висит под вышкой на случай дождя. Брезент уже подмок, и плащ тяжелый. Возле бокса, где лежал сержант Лапин, овальное пятно чернее мокрого бетона, края пятна уже размыты. Бокс на замке, опечатан крупной сургучной бляшкой с хвостиками нового шпагата.
Что он делал в шестом боксе, тот солдатик? В кого стрелял, когда я услышал короткую, в три патрона, автоматную очередь? В себя, наверное, больше не в кого. А потом в Лапина. Вот этого никак не понимаю. И ранил ли его Колесников, или он сам неловко застрелился? Я почему-то думаю, что сам, а Валька не попал, хоть и выпалил полмагазина. Старлей спортзаловский как-то рассказывал нам, что в человека попасть очень трудно. Это в кино из пистолета бахнут через поле, и человек готов. На самом деле, говорил старлей, из пулемета даже можешь не попасть. Откуда наш старлей такое знает, мы не спрашиваем.
Через два часа приходит смена. Разводящий Николенко требует сдачи-приема поста по Уставу. Стоишь плечом к сменщику, бормочешь перечень объектов под охраной (половины не помнишь), потом на пару трусишь вдоль дверей: замки, пломбы... Наконец отдаю Вальке потяжелевший вдвое плащ. Колесников шепчет, что в караулке – сюрприз. Глазами спрашиваю: какой? Мой сменщик мне подмигивает: там узнаешь. Вообще-то на сегодня мне сюрпризов хватит, я ничего хорошего не жду.
В комнате бодрствующей смены, по совместительству столовке, два незнакомых офицера едят из мисок гречневую кашу с черным хлебом и запивают чаем. Едят они молча, ни на кого не смотрят. У них расслабленный вид хорошо поработавших мужиков. Мы жмемся по углам, стесняясь их присутствия. Есть что-то в этих офицерах необычное. Не наше строевое, не пехотное. Но и высокомерием штабным от них не пахнет. Офицеры бросают ложки в миски и уходят в комнату начкара. Прибраться надо на столе. Командую салаге, чтоб нес посуду в умывальник.
Трогаю чайник – остыл. Иду с ним в сушилку. Там курят наши выводные. Ставлю чайник на печку, присаживаюсь у стены, спрашиваю, что за люди в караулке. Выводные говорят: ты чё, не знаешь? А что я знаю, я с поста пришел.
Выводные начинают рассказывать с тем торопливым азартом, с каким всегда вываливают новости свежему человеку. Ни хрена себе, говорю. Поднимаюсь и иду к двери камеры для временно задержанных – той самой, где мне в октябре потоп устроили. Смотрю в глазок. В углу на корточках, руки под мышками, сидит человек в пуховой куртке из болоньи, темно-сером гражданском костюме и коричневых ботинках на толстой подошве. Хорошие на нем вещи, это я сразу отмечаю, очень хорошие, пусть даже грязные и мятые. И человека я сразу узнал, хоть он и смотрит в пол, заляпанный следами мокрой обуви. «Точно – он», – говорю я, вернувшись в сушилку. Выводным про него рассказали два автоматчика, что пришли вместе с чужими офицерами и нынче спят в темной комнате отдыхающей смены.
В рассказе выводных все было так.
Только, значит, ушли мы на посты и все в караулке затихло, даже особист куда-то смылся наконец, как вдруг над дверью караулки верещит входной звонок. Дневальный смотрит, наклонясь, в квадратное окошечко, есть такое в двери, и видит лицо офицера в фуражке. По уставу надо звать начкара, но он подался лично смену разводить, других-то в караулке офицеров нет, и замкомвзвода Лапина убили. Дневальный растерялся, а офицер в окошке ему пистолетом грозит и велит открывать, дверь сапогом пинает. Окончательно запутанный дневальный отпирает внутренний засов и давит тревожную кнопку. В дверь заваливает тот самый вооруженный офицер, за ним – два солдата с автоматами на груди под руки тащат какого-то штатского, следом еще один офицер с рюкзаком и пистолетом в руке. Навстречу им по коридору бегут наши – при оружии и в полной непонятке. Война и немцы в чистом виде, представляю. Офицеры требуют начальника караула – того нет, требуют открыть его комнату – Лунин запер дверь и ключ с собой унес, требуют немедля телефон – он, внешний, только в комнате начкара. Штатского в конце концов запихали в камеру для временных, офицеров с автоматчиками разместили в пустой камере напротив, койки им отстегнули. Всем бардаком Николенко распоряжался, а тут и Лунин с развода пришел, дежурный по полку обратно прибежал и дознаватель. Офицеры куда-то звонили, требовали жрать...
Солдат солдату все всегда расскажет. Не знаю, что там говорили офицеры офицерам, в какую конспирацию играли, но автоматчики, пока рубали и курили, нашим поведали, как местный немец зачем-то приехал на дачу (вообще-то немцы до тепла на свои дачи не суются), увидел шевеленье у соседа, вернулся
Вот оно, маслице наше солдатское. Вот как оно, родимое, сегодня отомстило за себя. Кто же на басу играть-то будет? А мог ведь уйти, и запросто. Через горочку по лесу – и привет. Да только, мне сдается, западные немцы у него бы деньги отобрали. Не продумал это дело старшина. Торопился, видно. Неужели Витенька по моей наводке все-таки под завстоловой тихонечко копал? Ежели так, то молодец, я его признал. А вот полку хана. И ротному хана с его четвертой звездочкой. Никакого смысла нет уродоваться на учениях. Но как же здорово, что взяли старшину. Пойду-ка я еще раз посмотрю, как он сидит на корточках в углу. Вот бы принялся буянить, мы бы пометелили его, да не дурак он, чтобы подставляться. Дурак мешок немецких денег не натырит. Мне интересно: сдаст старшина кого-нибудь из местного начальства или молчком пойдет под трибунал? Будут здесь судить – могут и шлепнуть, а в Союзе отделается сроком, так мне думается. К тому же поди докажи, что он шел за границу. В лесу, мол, хотел закопать и вернуться. Гражданская одежда – не улика, сверхсрочникам вне службы в ней ходить разрешено. Короче, воровство, но без измены Родине. Чувствую, что контрики так дело и залепят – им это выгоднее, да и прочим всем. Хотя предельно ясно: когти рвал за бугор с перепугу. Сидит, мерзавец, не шевелится. А шмотки классные. Сейчас бы воды ведер десять...
Рано утром из дивизии приходит машина. Я в это время на посту, а так хотелось в глаза старшине глянуть на прощание, и чтобы видел он меня, когда его в наручниках поволокут по коридору.
После смены играю с Николенко в шахматы. Мой друг, сержант и новый замкомвзвода, хвалит меня за быстроту реакции в ближнем бою и полное нежелание или неумение рассчитывать игру на несколько ходов вперед. Но из трех партий я у него одну выигрываю, чему Николенко сердито удивляется. С девяти до одиннадцати мне положено спать, но ровно в девять приходит Витенька и уводит меня в комнату начкара: пришла пора писать официальный протокол.
Особист хорошо подготовился, ставит вопросы в такой продуманной и обкатанной форме, что мне остается только повторять его текст с утвердительной интонацией.
– Значит, сильный дождь и недостаточное освещение прохода между боксами не позволили вам во время приема поста обнаружить отсутствие на двери бокса номер шесть замка и пломбы?
– Да, сильный дождь и недостаточное освещение...
От себя добавляю, что свет из множества окон казармы за забором бьет часовому по глазам и слепит его, когда он идет навстречу. Витенька обдумывает это, кивает и заносит в протокол. Взводный Лунин лежит на топчане в углу и читает журнал «Юность». Мы с Витенькой детально обсуждаем, как отобразить в бумагах действия сержанта Лапина. Вообще-то без команды сержанта-разводящего я не должен был соваться к двери, а если сунулся, то это плохо характеризует дисциплину во вверенном ему подразделении. С другой стороны, если я никуда не совался, а Лапин просто сам открыл дверь бокса и вошел, то он меня вовсе не спас, нет никакого подвига. А подвиг нужен полку обязательно в свете последних событий. В итоге заносим в протокол следующую версию: Лапин командует мне открыть дверь, но в последний момент что-то замечает внутри (мое протоколом зафиксированное предположение) и отталкивает меня в сторону, по сути дела закрывая своим телом дверной проем, откуда летит автоматная очередь. Лунин бросает «Юность» на пол и уходит. Зря он так, мы по делу стараемся. Лапина посмертно могут и к ордену представить. Утешение для родителей слабое, но все же утешение. Лучше подвиг, чем сдохнуть по-глупому. Особист заканчивает протокол и дает его мне подписать. Я внимательно читаю и подписываю.
– Слышь, Вить, – говорю я особисту, – а что с тем парнем?
Особист совсем не удивлен подобной фамильярностью, да это и не фамильярность, а разговор на равных, не по службе – со службой мы закончили.
– Дур-рак, – морщится Витенька, – дурак полный. Письмо нашли в кармане.
– От кого?
– От девки.
– Тогда ясно... А стрелял зачем?
– В себя?
– Да в Лапина, блин, в Лапина!
– Хрен его знает. В шоке был. Он, значит, автомат вот так поставил... – особист показывает на себе руками, я стучу по столу: не надо так делать. – Разулся и пальцем ноги на курок. Автомат-то без приклада, танковый, в пол не упереть, а на весу ствол повело, он плечо расхерачил – и в шоке, автомат в руке остался. Дверь открылась, он и маханул. Так говорил, по крайней мере. Вроде сходится.